Совсем наоборот, тут невероятный разгул стихии безо всякой изоляции происходит!

Я еще ничего не вижу, только чувствую страшный грохот и треск разряда неописуемой силы, который пролетает в нескольких метрах от меня. Все волосы на теле мгновенно подскакивают от невероятного статического напряжения.

Ну, мне так кажется, конечно, иначе бы я уже обуглился.

И одновременно бьющий до резкой боли по перепонкам удар грома, который раздается где-то совсем рядом с моей многострадальной сущностью. Он так близко, что я чувствую, как меня немилосердно трясет от его вибраций!

Вот так, с открытым от ужаса ртом и истошным воем смертельно перепуганного организма я и грохнулся на что-то твердое и плоское.

Грохнулся плашмя, стало здорово больно, однако я не обратил никакого внимания на данное обстоятельство.

Другие внешние факторы, грозящие мгновенной смертью в невероятных муках, не дают перейти на терпимые в принципе ощущения от падения всем телом с небольшой высоты.

Глаза оказались закрыты в этот момент, однако, невероятно мощный световой столб чуть не выжег мне зрачки прямо, как ядерный взрыв в десятке метров от меня.

Эта горящая раскаленная плазма тянется сверху вниз и заканчивалась где-то немного выше меня, только поэтому я, наверно, вообще остался жив, а из болезненного чувствую только сильную боль в отбитом затылке.

Отдернул голову рефлексивно подальше от столба плазмы, особо внушительно уткнулся затылком в что-то твердое, опередил остальное тело таким образом.

«Еще бы сделал заднюю страховку, тогда бы совсем легко приземлился», — мелькнула крайне несвоевременная и очень глупая мысль.

Какие тут страховки, если оглушенный и ослепленный, даже не понимающий, еще жив или уже нет, я беспощадно рухнул на землю спиной?

Смех один только!

Когда снова стало темно, а остатки грохота укатились дальше, я осознал себя лежащим на спине, с раскрытым в безмолвном уже крике ртом и выставленными вперед руками.

Точно такая же поза, в которой я куда-то улетел из залитого красивым изумрудным светом подвала.

А здесь кругом полная темнота, на груди я нащупываю свою дежурную сумку электрика, чувствую, что она сейчас открыта.

«Правильно, я же работал в тот момент, поэтому всякие инструменты могли вывалится при падении», — вспоминаю я о своем добре.

— Черт, падении! А куда именно падении?

Если меня отбросило на спину в подвале после удара током и потери сознания, я бы жестко долбанулся затылком о бетонированный пол. Хотя, все не так бы вышло, это же подвал дома дореволюционной постройки, там везде утоптанная грязная земля сверху непонятно какого покрытия.

А у меня сдвинута на затылок теплая шапка, так что очень уж сильного удара можно не опасаться.

Только я точно не в подвале, а на каком-то открытом месте, раз тут бьют рядом такие невероятной силы молнии и меня, как карася, глушит раскат грома прямо в моей голове.

«А как я мог оказаться на воздухе, если помню только подвал?»

«Выбрался в беспамятстве на улицу и попал в грозу?»

«И какая гроза в конце ноября может быть? Не может быть никакой грозы!»

«Может война началась? Третья мировая? Поэтому нигде нет света, а этот грохот от разрывов межконтинентальных ядерных ракет?»

«Дом разрушило, а меня взрывной волной выкинуло во двор? Ну, тогда явно повезло, только непонятно, насколько именно повезло».

Я довольно тепло одет, на улице уже около минус десяти сырой питерской зимы, я в шапке с ушами, теплой служебной куртке и утепленных рабочих джинсах. Где-то перчатки еще должны оказаться в кармане, а на ногах теплые кожаные ботинки. Которые сегодня утром снял с сушилки и обильно полил средством-пропиткой для кожи, чтобы меньше промокали за трудовой день.

Купил его недавно, а то страшно надоели постоянно хлюпающие к концу смены ноги в ботинках.