|
Она чуть не расхохоталась, когда государственный совет предложил расположить войска именно таким образом: Бэрли, ещё более поседевший и согбенный, с лицом, искажённым тревогой, настаивал на том, что сохранить жизнь и свободу главе государства важнее, нежели отстоять столицу. Без королевы не будет смысла и причины сопротивляться испанцам и проливать кровь. Если Филипп возьмёт её в плен, с нею падёт вся Англия. Глядя на неё, Бэрли был не в силах скрыть таившийся в его глазах упрёк. Она всего лишь одинокая женщина, не имеющая ни мужа, ни детей, и свобода её страны и жизни всех служивших ей мужчин и женщин зависят лишь от неё одной. Между тем, хотя численность её армий была внушительна, их подготовка оставляла желать много лучшего. Они были необстреляны, не обучены и посредственно вооружены, их набрали в отчаянной спешке среди населения страны, которая не участвовала в серьёзной войне почти тридцать лет. Ни один английский полководец не мог сравниться с герцогом Альбой, а закалённая в боях испанская армия была самой дисциплинированной и опытной в мире; она пройдёт сквозь её войско, как нож сквозь масло. Елизавете это было известно; она понимала: стоит Альбе высадиться на английской территории, как она в скором времени будет мертва, а Филипп войдёт в Лондон. Она тянула время до самого конца, не позволяя бросать деньги на ветер в тщетных попытках превратить сборище новобранцев в боеспособную армию, и настаивала на том, что расходы на содержание флота следует урезать до минимума, пока сами капитаны не стали донимать её вопросами, как им воевать на ветхих кораблях и с матросами, которые едва сводят концы с концами на половинном жалованье. Она изругала их всех и поклялась воевать по-своему, не желая разорять казну и сажать государство в долговую яму, чтобы достичь победы ценой хозяйственного краха. Ей, как и её офицерам, было ясно: если Филиппа не удастся разбить на море, Англии конец, но она понимала также, что если заново покрасить корабли и заплатить морякам полное жалованье, результат от этого не изменится. Она говорила и действовала как скряга и не могла объяснить людям, имевшим все основания опасаться за свою и за её жизнь: что бы ни случилось с ними со всеми, инстинкт велит ей беречь для своего народа всё, что только можно.
Она была королевой, и теперь, когда Мария Стюарт наконец умерла, на неё смотрели с любовью; она столько раз с нежностью говорила своим подданным, что они — её дети, желая умиротворить их желание получить от неё кровного наследника; и теперь, когда она читала полные любви и верности обращения, которые привозили в Гринвич курьеры, на её глазах выступали слёзы, а сердце щемило от беспокойства за них за всех. Она поставила целью всей жизни сделать своё государство мощным, богатым и процветающим, и теперь Англия воздавала ей за труды: люди записывались в армию, жертвовали казне свои деньги и обещали, если потребуется, погибнуть до последнего, защищая её. Лестеру она поручила командовать защитниками Лондона. Ему и Хандсону можно было довериться; они ни за что не капитулируют. Теперь наконец ожидание кончилось, споры, нерешительность, сомнения — всё это осталось в прошлом. Ей более пятидесяти лет, и она была королевой почти три десятилетия. До конца этого месяца она либо будет мертва, либо будет спокойно сидеть на престоле, пока не умрёт в постели. И вдруг все страхи покинули её; на смену им пришло спокойствие, хладнокровие и странный душевный подъём. Она ждёт Филиппа уже много лет, а не только те несколько недель, что успели пролететь со дня отплытия Армады из Испании; она всегда понимала, что его нельзя будет сдерживать вечно. С момента смерти Марии Стюарт война стала неизбежной. Она началась, и теперь, в самую решительную минуту своей жизни Елизавета полностью владела собой и ситуацией. Её мысль работала чётко, она не давала своим эмоциям выйти из-под контроля. Эта война — не религиозный крестовый поход, как пытается представить дело Испания; его возглавляет не инквизиция, которая держит свою паству в страхе по всей стране. |
