— Так не стой у меня на пути, — с яростью в голосе ответил он. — Не лишай меня того, что я желаю больше всего в жизни. Если ты будешь умницей и согласишься на развод, Эми, я могу жениться на королеве и стать самым могущественным человеком в Англии. Я дам тебе деньги, земли, всё, что пожелаешь... пожалуй, я буду чувствовать к тебе больше любви и признательности, чем когда бы то ни было, если ты расторгнешь наш брак, который давно уже превратился в сущий фарс. Докажи, что ты меня любишь! Исполни мою просьбу и дай мне свободу!

Но Эми Дадли медленно покачала головой:

   — Нет, Роберт. Возвращайся в постель к королеве, где тебе настолько уютнее, чем у меня. Но ты будешь лежать там лишь как любовник. Пока я жива, тебе не бывать мужем другой женщины.

На мгновение в комнате стало тихо. Затем Дадли угрожающе-спокойным тоном спросил:

   — Это твоё последнее слово?

— Да, — прошептала она в ответ. Одно-единственное слово, произнесённое так тихо, что он едва смог его расслышать, означало окончательное крушение всех его надежд. Её пальцы сжали его руку до боли. Внезапно он вырвал её и, размахнувшись, изо всех сил ударил её по лицу.

Отворачиваясь, он услышал, как она вскрикнула и упала. Потом за ним захлопнулась дверь. Дойдя до своей комнаты, Роберт отослал камердинера и тяжело опустился на постель, сжимая голову в ладонях.

Он просидел в этой позе так долго, что потерял счёт времени, пока бой часов в соседней комнате не вернул его к реальности. Всё это время он неторопливо и осмотрительно размышлял, как поступить дальше; после того как он ударил жену, гнев оставил его и голова прояснилась. Он расстегнул камзол, сбросил с ног башмаки и растянулся на кровати, не раздеваясь. Не прошло и нескольких минут, как он заснул. Теперь он знал, как поступить.

На следующее утро миссис Одингселл заявила, что миледи не встала с кровати; она упала у себя в комнате и сильно ушиблась. С ней сидит миссис Оуэн. Энтони Форстер послал свою жену выразить хозяйке соболезнования и понял, что случилось, когда та рассказала ему, что леди Дадли плачет и пытается скрыть синяк под глазом и распухшую щёку. Форстер был хитрецом, даже его волосы и бородка были рыжеватыми, как лисий мех, а светло-зелёные глаза всегда смотрели настороженно. Придя к Роберту Дадли, он заметил, что тот явно не в духе: лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги — похоже, он плохо спал. Дадли собирался уехать сразу же, как только выслушает отчёт Форстера, и уже надел плащ и сапоги. Судя по отчёту, его финансовое положение было вполне удовлетворительным, однако он по-прежнему хмурился и ходил взад и вперёд; Форстер мог побиться об заклад, что хозяин его не слушает.

Он служил Дадли только два года, но успел отлично в нём разобраться. Его не обманывало ни добродушие этого человека в обычной обстановке, ни его щедрость, ни остроумие. Он всегда подозревал, что у лорда Роберта лучше не становиться на пути; тогда он будет таким же злобным, как отец, и таким же бесчувственным, как мать. Леди Дадли встала у него на пути, и за это он её избил. Форстер не видел в этом ничего экстраординарного; дурное обращение с жёнами было в обычае даже у самых знатных особ, поэтому казначей Роберта Дадли не испытывал других чувств, кроме восхищения своим хозяином и презрения к его жене.

   — Вы знаете, почему я велел вам явиться ко мне? — внезапно прервал его Дадли.

   — Чтобы выслушать отчёт о состоянии ваших дел, милорд.

   — Да, а потом выделить долю состояния моей жене в связи с нашим разводом!

Форстер промолчал: ему не составило труда догадаться о том, что произошло.