Она повернулась к нему спиной и удалилась в свои покои прежде, чем он успел что-либо ответить. На выходе из зала для аудиенций к Муррею подошёл паж.

   — Сэр Вильям Сесил послал меня проводить вас к вашим лошадям, милорд.

Не говоря ни слова, Муррей последовал за ним. Он оказался в маленьком дворике и хотел было заявить, что вошёл в Гринвич другим путём, когда паж указал ему на двух джентльменов, сидевших верхом; один из них держал под уздцы великолепного гнедого мерина.

— Сэр Вильям просит вас принять этого коня; ваш совсем загнан, и вы не сможете проделать на нём обратный путь. Эти джентльмены — слуги королевы, которые будут охранять вас в дороге, милорд.

Муррей кивнул, оценивая своим практическим умом отличного коня и сбрую, которая была ему под стать. Это был первый признак того, что могущественный секретарь Елизаветы — его друг.

Лестер по-прежнему был удалён от двора; через некоторое время он переехал в свой роскошный дом в Уонстеде и ему было вовсе не так скучно и одиноко, как хотелось бы думать Елизавете. К нему ездило много гостей, поскольку никто не верил, что королева позволит их ссоре затянуться, и нужно было воспользоваться представившейся возможностью снискать расположение графа в расчёте на то, что рано или поздно к нему вернётся его прежнее могущество. Он охотился, устраивал приёмы и не переставая жаловался, что разлука с королевой дурно влияет на его здоровье в надежде, что она услышит об этом и смилостивится. Хотя в нём жила обида, внешне он ничем не выказывал своего истинного отношения к тому, как с ним обошлись, и к своему нынешнему униженному положению. С его губ не слетело ни одного слова упрёка или жалобы, хотя в душе его терзали гнев и тревога. Елизавета не делала ни единого шага к примирению, не подавала ни единого знака, который бы говорил о её намерениях простить и вернуть его. Чем больше проходило времени, тем сильнее это действовало ему на нервы и в нём росло чувство обиды. До него доходили вести, что она веселится в окружении мужчин, которые мечтают занять его место, а также что она вспоминает о нём, чрезвычайно редко, причём всегда с презрением. У него не было способа отомстить, и до этой минуты и в голову не приходило обзавестись любовницей. И в Уонстеде, и в других местах у него всегда имелась возможность удовлетворять свои плотские потребности без риска быть разоблачённым; среди его челяди были женщины, время от времени оказывавшие ему эту услугу, за которую с ними расплачивался его дворецкий, однако за последние шесть лет он ни разу не делил ложе с женщиной, которая была бы ему ровней.

Тем осенним утром он едва мог поверить, что женщина, лежащая рядом с ним в постели, в самом деле состоит из плоти и крови. В полумраке она казалась еда ли. не пародией на ту, другую женщину, которая дала ему так много, а затем беспощадно отобрала: рыжие волосы, чёрные глаза, такой же низкий голос, только более мягкий и ласковый, не такой властный; да и лицо у неё было другое. Это было круглое лицо с гладкой кожей и милым носиком вместо надменного орлиного клюва, лицо чувственное и женственное. Он был с ней хорошо знаком — настолько хорошо, что был удивлён, когда она первая начала с ним заигрывать. В прошлом при дворе он много раз беседовал с Летицией, графиней Эссекс, и считал её привлекательной женщиной, которая, скорее всего, заслуженно пользуется репутацией ветреницы. Когда среди его многочисленных визитёров оказалась и она, он был этому рад; когда она приняла его приглашение остаться с ним поужинать, это не возбудило у него подозрений. Но когда она внезапно обняла его и предложила утешить за бессердечие Елизаветы, он ответил на это согласием, прежде чем успел сообразить, что же он, собственно, делает.