Налымов с дамами бродил по Берлину. Неприветливыми казались перспективы однообразных улиц, темные дома с высокими красными крышами. В магазинных витринах подделки, эрзацы, хлам. Угнетало количество неумелых девушек с нищими глазами, – их жалкий торопливый шепот встречным прохожим: «Идем со мной, я очень испорченная». На перекрестках когда-то блестящих улиц – участники мировой войны: обрубки на тележках, слепые в черных очках с поводырем – санитарной собакой на привязи (подарок правительства). Перед витринами мясных лавок, где в бумажных кружевах разложены окорока, филеи, колбасы, драгоценные куски жира, – неизменная толпа: бежит суровый пожиратель вареной картошки и от громового рефлекса врастает в тротуар перед мясной витриной… Рука стискивает портфель, волевые мускулы вздуваются на впавших щеках, позволяет себе пережить вон ту свиную котлету в бумажном кружеве на стеклянной доске… Пять минут пищевой фантазии!.. Крепче портфель с несъедобными бумагами под мышку и – мимо, мимо… Версальскому миру отзовется когда-нибудь эта свиная отбивная!

Скалы, холмы, печальный свет северного солнца, вдали – груды облаков, как снежные вершины.

Пароход плывет мимо каменистых островов. С каждым поворотом – новые склоны берегов и глубже уходящие воды фиорда, то затененные, то сверкающие. Дамы облокотились о перила борта. Ясен воздух, скудное тепло. Красные черепицы домиков в зеленеющей лощине между бесплодных скал. Север. Безлюдье. Это земля, куда возвращаются с отгоревшими страстями, с поседевшей головой.

Вера Юрьевна говорит вполголоса:

– Если бы так же возвращаться в Петроград… Человек должен жить на севере… Девочки, – вон в том домишке, под скудным солнцем… Какая печаль!.. Мечтать, ждать несбыточного…

Она положила на борт руку, обтянутую лайковой перчаткой. Молочно-румяный швед оглянул стройную Веру Юрьевну, – гм! – черный жакет, светлая мягкая юбка, обувь без каблуков… Просто, дорого, шикарно, никакого желания нравиться, – равнодушное лицо, в нем все обдуманно, все законченно… Гм!.. Самый высокий продукт цивилизации, международная хищница, парижская штучка…

– Девочки, а – зима!.. Мы и забыли ее… Снега, стужа, вьюга… Куплю дом непременно, только еще дальше на севере, – всю зиму буду одна, одна совершенно…

Лили – с усмешкой:

– А помнишь, меня ругала за домик в Таганроге? Сама-то, видно, – тоже…

– Нет, Лилька, нет… Домик в Таганроге с офицериком – свинство. Я об одиночестве говорю… Меня так и найдут в этом домике, – раскопают занесенную дверь, в разбитое окно нанесло снегу, я – на постели, седая, высохшая и руками вот так – зажаты глаза, чтобы мне, мертвой, никто не смел глядеть в глаза…

Мари, тоже стоявшая у борта, присвистнула:

– С хорошеньким настроением едешь на работу!..

Кисло усмехаясь, Вера Юрьевна ответила:

– Всякий бесится по-своему, милая моя шансонетка. Для тебя высшее счастье – пожарские котлеты. Ну, а я еще должна все обиды припомнить…

– Батюшки, как страшно! – лениво сказала Мари.