Фарр и Туган не двигались с места. Сейчас они находились в относительной безопасности, но внизу, на Золотой площади, все чаще и чаще мелькали черные приземистые силуэты хищников, чуявших кровь. Большая стая царапала когтями неприступные двери храма Отца и Дочери, другие просто рвали зубами мертвую человеческую плоть, разбросанную в самом центре города, где многие века не происходило ни одного убийства... Значительная часть хищников собралась внизу, в четырех локтях от стоящих на возвышении Фарра и верного телохранителя аттали. Еще немного - и они бросятся в атаку.

    ...Аттали эт-Убаийяд по-прежнему наблюдал за происходящим с вершины минтариса Золотого храма, единственный проход наверх перегораживала тяжелая дверь, а рядом с правым плечом стоял халитт, недавно принесший безрадостное донесение с окраин города: "Священная стража отступает". Он и остался последним телохранителем Предстоятеля Веры.

    Эт-Убаийяд боялся. Причем боялся так, как никогда в жизни. Аттали рассмотрел, как через улицу Полудня, посвященную немеркнущей силе Атта-Хаджа, входящей в зенит вместе со светилом, обозревающим мир из высшей точки, его город посетило Нечто. Гигантский черный волк, отнюдь не порождение сил природы, однако и не демон; дар таинственного и чужого волшебства. Огромный зверь, чья голова равнялась с крышами домов, как хозяин шествовал к Золотой площади и далее к храму-крепости. К Камням Атта-Хаджа.

    * * *

    Гон закончился так же внезапно, как и начался. Уставшие и изрядно напуганные всем происходящим халитты довольно вяло оборонялись, устроив завалы на окраинных улицах города, большинство жителей прятались в подвалах домов, снедаемые ужасом, те, кто не успел укрыться в храмах, становились жертвами почуявших вкус человеческой крови диких зверей... Ржали чуявшие близкую и неотвратимую опасность лошади, взревывали принадлежавшие беженцам волы, где-то неподалеку от конюшен выпущенные Священной стражей псы насмерть дрались с волками, слышались крики людей, как яростные, так и предсмертные, на минтарисах большинства храмов били гонги, внося в общую какофонию дополнительные мрачные нотки... Холодно мерцала на очистившемся от облаков небе луна, приобретавшая неприятный красноватый оттенок тем более, чем ниже склонялась она к краю неба. Звезды светили тускло и недовольно. Восход постепенно беременел рассветом, раскрывая пока что слабые и бессильные перья солнечных лучей. Сильно пахло дымом - ветер сменился и доносил со стороны Междуречья запах тлеющих останков саккаремских крепостей и деревень...

    Драйбен счел, что минувшая ночь была худшей в его жизни. За много лет путешествий бывший эрл Кешта повидал всякое: удивительных чудовищ, волшебных существ, войны, нападения разбойников, что морских, что сухопутных. Ему всегда удавалось вывернуться - счастье не покидало нардарца. Вплоть до того самого дня, когда его собственная гордыня расстелила перед ним путь в Пещеру. Минувшая ночь - лишь следствие необдуманности.

    Некогда Драйбен вычитал в книге нарлакского мудреца следующие слова: "Зло - не вожделение плоти, а ярость разума". Что ж, именно такая "ярость разума" и позволила Драйбену возжелать давно исчезнувшего таланта - волшебства. Только для себя одного. Смешно, но Кэрис за время пути почти убедил нардарца в том, что волшебник из него не получится. И способности вроде бы имеются, и желание, и самые простые фокусы он умеет делать (как известно, все великое начинается с простого), но... Человеку, способному произнести не столь уж и простенькое заклинание, изменяющее суть материи, а именно превращающее медь в золото, недоступно другое, не менее важное искусство: своей колдовской силой противостоять другой магии.