— Когда к власти пришёл Горбачёв, — ответил я.

— Вовсе нет! — Брови китайца удивлённо взлетели. — Это произошло тогда, когда новые правители публично унизили Сталина. И это было принято обществом, потому что высшая власть потеряла сакральность. Именно тогда Председатель Мао решил, что ему больше не по пути с таким Советским Союзом…

— Да… пожалуй… — кивнул я.

— Правитель, который будет следующим после Ельцина, должен будет проявлять максимум уважения. Если хочет, чтобы система власти сохранилась и после него… — он снова вздохнул, и добавил: — Впрочем, это едва ли произойдёт.

— Та катастрофа, о которой вы говорите? — осторожно спросил я. — Что вам известно о ней?

— То же, что и тебе. Она приведёт к тотальной гибели всего живого.

— То есть, вы… знаете, кто я?

— В истории этого мира было несколько переломных моментов, которые могли привести к всеобщей гибели. Тогда вероятность этого была куда меньше, чем сейчас, но всё же. Каждый раз приходил кто-то, подобный тебе. И слегка поправлял вечный круговорот событий, отводил его от пропасти… но сейчас ситуация иная. Сейчас очень малы шансы того, что нам удастся этот поворот пройти. Скорее всего, у тебя ничего не получится.

— И всё это вам сказали эти монетки и чёрточки? — сказал я, стараясь изобразить пренебрежение. Меня ужасно раздражало то снисходительное спокойствие, с которым китаец говорил со мной.

— Это сказала сама Вселенная, — с таким же спокойствием и лёгкой улыбкой ответил он. — На том языке, на котором она привыкла говорить с момента своего создания. На языке математики.

Я прикрыл глаза, чтобы справиться с эмоциями. И в какой-то момент почувствовал, что готов «зеркалировать» ироничное спокойствие китайца. Интересно, как ему понравиться, если я буду воспринимать происходящее с теми же эмоциями?

— Почему вы мне помогаете, раз считаете, что шансов почти нет? — спросил я таким тоном, будто речь шла о нюансах каллиграфий Ци Байши «креветочного» периода.

— В эмоциях вы, русские, типичные европейцы, — с улыбкой ответил он. — Но вот в своих решениях вы сильно похожи на нас. Потому что верите в то, что есть нечто большее, чем просто человек. Это нас объединяет. И это же формирует непроходимую пропасть между нами и цивилизацией Запада…

Последовала долгая пауза, в течение которой китаец сосредоточился на созерцании замысловатого узора на деревянной столешнице. Я уже решил было, что всё, разговор окончен и больше никаких ответов я не получу. Но он заговорил снова:

— И всё же благодаря Западу мы получили технологии, которые позволили нам сделать то, что было совершенно немыслимо ещё какие-то сто лет назад. Десять миллионов бросков — жалкая песчинка в том океане закономерностей, которые смогли исследовать мы с появлением нового поколения быстрых процессоров. И вот: теперь мы знаем, что к спасению ведёт одна-единственная узкая тропа. Проторить которую должен человек из холодной северной страны на краю мира, которая совершила в своей истории так много страшных ошибок, но всё равно остаётся живой.

— То есть, вы всё посчитали, — констатировал я.

— Всё посчитать невозможно, — ответил китаец. — Но мы знаем достаточно, чтобы вмешаться.

— Спасибо, — кивнул я. — Это было очень кстати.

— Ты поступал глупо и недальновидно, — заметил китаец.

— Уж как получилось, — вырвалось у меня до того, как я успел прикусить язык.