|
Само собой, ночью с 20 на 21 февраля была захвачена казна, которая предназначалась для набора армии, и набор прекратился, а всех курьеров из Константинополя аккуратно убивали подальше от людских глаз. Как правило, их приглашали в резиденцию правителя, откуда они уже не выходили. 23 марта стало известно, что Бонифаций высадился со своими людьми в пригороде Константинополя и имел против семи сотен полуголых ополченцев, плюс сотни гвардейцев до восьмисот рыцарей и несколько тысяч вооруженных слуг. Но этого он не знал, так как имел дезинформацию о пятитысячном гарнизоне наемников. А потому приглашал Эрика поучаствовать в штурме. От такого щедрого дара грех отказываться, поэтому 25 марта, завершив сбор дани в Фессалониках, князь отправился со своими ротами к древнему городу, дабы продолжить свое самое любимое из богоугодных дел – ограбление неверных. По предварительным подсчетам, не оценивая антиквариат и книги, в феврале-марте бюджет Боспора пополнился на пятнадцать тысяч боспорских денариев. Причем исключительно мирным и безболезненным путем. Правда, местная знать осталась чуть ли не в набедренных повязках, но ничего страшного – еще наворуют. 27 марта Эрик прибыл в стан Бонифация и официально включился в осаду Константинополя.
Иннокентий нервно вышагивал по чисто выструганным доскам пола, а эхо от каждого шага гудело в воздухе довольно просторной комнаты. Он был одет в простую нейтральную одежду, и лишь дорогие персти выдавали в нем очень влиятельного и богатого человека. Рядом, практически вытянувшись по стойке смирно, стоял епископ Гонорий и наблюдал за тем, как глава всех католиков мира нервно играет костяшками и вышагивает. Между ними стоял небольшой декоративный столик, на котором лежали два письма. Первое папа получил от Эрика и очень ему обрадовался, а второе было письмом, которое князь отправил патриарху. Люди епископа выкрали его из личных бумаг Иоанна. Письмо Иннокентию было написано классической латынью и стройным, красивым слогом, которым мало кто пишет, а Иоанну Каматиру было послано письмо, написанное столь же стройным греческим языком. Оба – рукой Эрика. – Гонорий, мне говорили, что князь владеет только латинским и южным наречием германского языка. Как вы думаете, когда и где он мог освоить греческий? – Я не знаю. Сам ломаю голову. Достоверно известно только то, что он был в комнате один во время написания писем и вышел с уже запечатанными пакетами. – То есть вы исключаете возможность записи под диктовку? – Да. Почти наверняка можно сказать, что оба письма написаны Эриком самостоятельно и осмысленно. Да и нельзя записать под диктовку вот так, – он провел рукой над письмами. – Я крайне удивлен стилю, так в наше время переписку не ведут. – Да, я согласен. Совершенно непривычный стиль, особенно для того, кто осваивал эти языки после своего родного. Вы не знаете, владел ли капеллан замка Ленцбург греческим языком? – Увы, побеседовать с ним мне не довелось, так как он погиб во время нападения разбойников вместе с дядей князя. По отзывам тех, кто его знал при жизни, можно довольно уверенно сказать, что он не только не знал греческого, но и с латынью имел серьезные проблемы. – Даже так? – Мало этого, вы удивитесь, но те же люди свидетельствовали, будто князь, до известных событий, повлекших гибель практически всех его прямых родственников, не уделял внимание учебе. В качестве доказательства мне показали трех бастардов, что подрастали в деревне. – Но Эрику же было меньше четырнадцати. – Князь включился в это нехитрое дело сразу, как у него появилась такая возможность, а именно за три месяца до своего четырнадцатого дня рождения. Собственно, он так увлекся, что бросил все дела и терроризировал молодых девушек всей округи. Если бы он не был баронским сыном – побили бы его нещадно, а так, пользуясь фактической неприкосновенностью, творил жуткий разврат. |
