Тогда появлялось чувство бессилия, назойливая мысль об отказе от расследования. Надежда утекала из меня капля по капле. Машина, которая бы анализировала данные, лишила бы меня надежд за один миг, отрубила бы мне башку одним ударом, а не выпускала медленно кровь! Это было бы значительно лучше. Парадоксально, но искусственный автомат стал бы гуманнее, чем мир, в котором мне приходится действовать. Кроме того, заведя туда данные, я бы не боролся с ощущением абсурдности собственных действий. Что с того, что некий продавец узнает на рисунке Ирода? Неужели это поможет мне схватить преступника? Разве кто-то спрашивает у покупателя, кто он такой и где живет? Нет! Проходят годы, вздохнул он, а я становлюсь все тупее. Зубик приказал делать глупости, поэтому Попельский их делает! А такой автомат отвечал бы на любые вопросы, даже самые дурацкие! И я знал бы результат, и не сидел бы в этой забегаловке, тщетно спрашивая себя над рюмкой мутной водяры, которая завтра на меня отыграется!

Кивнул бармену на пустую рюмку, а когда тот наполнил ее, Попельский открыл блокнот. Отцепил от него свой «Вальдманн» и еще раз просмотрел список всех тридцати трех львовских производителей и продавцов шляп. У двенадцати из них в течение последних двух месяцев продались пятнадцать котелков, но ни один покупатель не был похож на человека с портрета.

Когда он несколько часов назад вышел от последнего шляпника, то почувствовал облегчение. Понял тогда, что сейчас может пойти привычным путем полицейского: заходить на мрачные дворы, подниматься по прогнившим ступеням, топать шаткими балконами-галерейками, стучать в двери и, вытащив из малин своих информаторов, подсовывать им под нос портрет Ирода. Однако от одной мысли о необходимости вдыхать зловонные испарения львовских закоулков ему стало нехорошо, и он решил сначала притупить чувства водкой в «Атласе». Это была ошибка. Водка притупила не только обоняние, но и волю к каким-либо действиям.

Попельский глянул на себя в зеркало. Когда он был молодым, то избегал алкоголя, потому что не мог подумать, что можно выглядеть и вести себя так, как другие пьяницы, которые обнимались, истово целовали друг друга, бормотали что-то непонятное и кривлялись. А сейчас видел отражение собственного искаженного и покрасневшего лица и лысины, покрытой капельками пота. Оттолкнул рюмку, разлив напиток по стойке. Стремился убежать от этого. Даже в темные проулки, чтобы прервать сладкий, вонючий сон своих информаторов.

Тяжело поднялся, постучал по дереву одно- и двузлотовой монетой, надел котелок и поправил галстук. Потом с отвращением отодвинул тарелку с закусками.

— Тебе не нравится, Эдвард? — послышался женский голос.

За ним стояла Леокадия. Одета в великолепно скроенный вишневый костюм, который подчеркивал ее фигуру, чрезвычайно стройную, как для женщины после пятидесяти лет. Сквозь вуальку Попельский видел ее ироническую улыбку.

— А дома тебя ждет ужин. Я сама его приготовила и ждала тебя. Ты закончил работу два часа назад.

— Пойдем отсюда. — Комиссар взял ее под руку.

После вечернего ливня улица парила влагой. Рынок пеленал легкий туман. Очертания ратуши были мягкими и закругленными. В лужах отражались огни газовых фонарей и ярких витрин магазинов. Было пусто, сонно и душно.

Попельский и Леокадия шли медленно. Молчание им не мешало.

— Мужчины являются религиозными от природы, — Леокадия прервала молчание. — Все, что они делают через убеждение или призвание, немедленно превращается в пылкую веру, единого божка, которому страстно поклоняются.

— А женщины разве нет?

— Женщины отличаются от мужчин тем, — комиссар почувствовал, что кузина улыбается под вуалькой, — что им удается поклоняться нескольким божествам одновременно. Мужчине, ребенку, работе…

— То есть женская страстность слабее, — заметил Попельский.