– Чего? В смысле, что?

– Она психически не уравновешенна. К тому же мы с ней вряд ли найдем общий язык.

– Меделин...

– Я пойду к себе в комнату. Сегодня у всех был трудный день. Всего доброго, Джон.

Меделин легко прикоснулась холодными губами к его щеке и выплыла из библиотеки. Некоторое время он стоял на месте, потом резко повернулся и отправился к себе в комнату.

В коридоре на широком подоконнике сидела Жюльетта. Она так и не переоделась, и босые ноги были грязными. В данный момент девушка заканчивала заплетать восьмую по счету косичку. На Джона она даже не взглянула, только мурлыкнула:

– Свезло мне с мамочкой, спасибо, папочка.

– Перестань, а?

– Помаду сотри.

– Какую помаду?

– А хрен ее знает, чем пользуется твоя стерлядь.

– Кто?

– Стерлядь. Она на нее похожа. Видел в ресторане?

Джон хотел возразить, но тут в памяти всплыл прием в «Амбассадоре» в честь министра просвещения и смешная длинноносая рыба на длинном фарфоровом блюде: скошенные к носу глазки, пучок петрушки, зажатый в мелких зубках... Джон неуверенно хихикнул. Потом еще раз. А потом согнулся пополам и стал хохотать до слез, до икоты, до тихих стонов и полной невозможности остановиться. Жюльетта оставила в покое косички и некоторое время с интересом наблюдала за ним, а потом прыснула и присоединилась.

Отсмеявшись, они уселись на подоконник рядышком, и тут девушка грустно спросила:

– Ты в нее влюблен?

– А что, это бросается в глаза?

– В глаза бросаются только ее зубы. Я спрашиваю, влюблен?

– Видишь ли, Жюли...

– А я совсем тебе не нравлюсь?

Он задохнулся и умолк. Сердце опять переместилось в район горла, и звуки снова стали ватными.

– Нет, я в том смысле, она же страшненькая. Холеная, но страшненькая. А я девчонка хоть куда!

– Жюли...

– Да ладно, не парься, граф. Это я так, по привычке. Все я понимаю.

И тут он слетел с подоконника, схватил ее за плечи, развернул к себе, тряхнул и прорычал:

– Ничего ты не понимаешь, девчонка, ничего! Потому что я и сам ничего не понимаю. Одно я могу сказать тебе точно. Ты мне не нравишься. Я тебя люблю. Очень. Но завтра я уеду в Лондон, а вернусь только перед семейным праздником. А потом женюсь на Меделин.

– Что ты сказал?

– Не ваше дело! Ты этого не поймешь, я сам этого не понимаю, объяснить, соответственно, не могу. И кончен разговор. Чики-пуки!

– Ты поэтому... сегодня...

– Не смей! Молчи! Не говори со мной! И не смотри на меня своими зелеными прожекторами!

– Граф, ты грубиян какой-то прямо...

– Прекрати!

– Да я же разве что? Я только так, интересуюсь, а что мне теперь делать, ежели и я тебя люблю?

– Замолчи! Я не слушаю тебя! И ты ничего не говоришь!

– Я люблю, тебя!

– Не слушаю!

– Ну и дурак.

Она не могла пошевелить руками, потому что он все еще потряхивал ее за плечи, поэтому просто вытянула шею и с размаху поцеловала его в губы. Потом осторожно отцепила его руки, бочком выбралась на открытое пространство и пошла себе босиком по персидскому ковру, свистя сквозь зубы и накручивая на палец косичку.

В конце коридора она обернулась и сказала совершенно спокойным голосом:

– Не уезжай прямо завтра, ладно? Мы с Гортензией собрались в Рединг на скачки, Элли сказала, что туда приехал цирк. Я xoчу, чтобы ты сходил со мной туда. Потом уедешь Лондон. Это почти по дороге. Чао-какао.

И ушла.

Сопливая девчонка взяла себя в руки и спокойно ушла, а он, граф, лорд, потомок воинов и аристократов, остался стоять в идиотской позе, разорванный в клочья, разбитый отупевший от собственного бессилия.