Рая посмотрела и охнула: в большом садке ходило с десяток здоровенных карасей, над ними возвышались черные хребты линей, а всякой мелочи – чебаков да окунишек – было невпроворот.

– Вот сколь я их напластал! – хвастался дед, шамкая и хихикая. – Я ить в молодых-то годах был такой рыбак, что обо мне сам Кухтерин-купец разговор имал. Дескать, говорет, если рыбу хорошу брать, то надоть непременно Ульяшку Абрасимовского кликать… Да-а! Я, бывалыча, рыбешку-то и броднем ботаю, и межеумком тягаю, и духову рыбу не обойду, а ежели вожателем иду, то тожеть – завозня полная. Я такой ловкой был, что не приведи господи…

Говоря это, дед осторожненько дернул правую удочку, другой рукой в это время ловко и как бы исподтишка вытащил из озера здорового ленивого карася. Дед на леске подтянул его к себе, покачав головой, неодобрительно сказал:

– Силов в тебе от лености нет, а жадный ровно чушка: хваташь что ни попади…

Дед осторожно – двумя пальцами – взял карася, прищурившись от дальнозоркости, приложил его к довольно длинной тальниковой палочке и, так как карась оказался сантиметра на два короче, досадливо забросил в озеро.

– Я такех карасев из ердани-то не брал! – сердито сказал он. – Это рази карась, это одно надругательство!

Дед Абросимов говорил на том говоре, какой употребляют жители среднего бассейна реки Оби, отличном, скажем, от говора жителей низовья, и Рая Колотовкина плохо понимала его, так как не знала, что ердань – это прорубь для подледного лова рыбы, межеумок – сеть с ячеёй в три пальца, духовая рыба – это рыба из непроточных водоемов, ботать – ловить рыбу бреднем, а вожатель – это проводник плота. Дед разговаривал как бы на незнакомом языке, и от этого Рае было чуточку грустно, но ей все равно хотелось сидеть на берегу озера, слушать деда, смотреть, как он с присказками таскает карасей и хвастливо задирает трехцветную бороду. Дед был высок и сутул, под ситцевой рубахой просторно дышала могучая грудь, шея была покрыта толстой, как у слона, морщинистой кожей.

– Я об прошлый раз от учителев цельных три рубля поимел, – заносчиво сказал дед Абросимов. – Я такех карасев приволок, что не приведи господи… Я еще хрустенек, внучатка!

Озеро Чирочье лежало вогнутой чашей, сплетничая, покачивали коричневыми головами камыши, утки со свистом проносились в голубизне, прибрежная вода была прозрачна – там опасно извивались зубастые щуки, стояли на страже неподвижно пестрые окуни, зарывались в тину глупые караси, висели где придется ко всему равнодушные лини. Садясь на озеро, утки поднимали грудью крутой бурунчик воды, отряхивая крылья, зорко оглядывались, ища знакомых. На небе уже не было ни единого облачка, и от этого оно казалось приблизившимся к земле.

– А ты ведь мне сродственница! – прищурив глаз, сказал дед. – Мы, Абросимовски, всем Колотовкиным – родня… Как это получается, я тебе обсказывать не буду – это шибко длинно, но ты мне – какая-то внучатка… Кака, это я в точности знать не могу, но внучатка…

Открыв глаз, дед заботливо пояснил:

– Это голец клюет, я его имать не буду – лучше пущай на его окунишка возьмется… Да-а-а-а! Вот с чем я не согласный, так это с тем, что все люди – братовья! Какой я, к примеру сказать, тебе братан? Я тебе дедушко, вот такая стория! А согласный я с тем, что все люди – сродственники!

По-праздничному куковали за Кетью кукушки, в березняке хохотал сыч, тракторные моторы звучали приглушенно. Рая глядела на поплавки стариковских удочек, они монотонно покачивались от донных течений, белея, убаюкивали, а кукушки куковали трудолюбиво, безостановочно, словно решили накуковать бессмертие.