|
Я задумался, кто бы их мог написать; на первый взгляд это были самые обыкновенные любовные послания, но мне они показались довольно любопытными. Было очевидно, что эти письма идут из Германии, а их автор — не англичанин, не француз и не немец. Но почему же тогда он писал по-английски? Лучше других европейских языков английским владеют люди с Востока, за исключением, правда, турок и египтян, — эти изъясняются по-французски. Стало быть, письма из Голландии скорее всего написаны либо японцем, либо индийцем, и в конце концов я пришел к выводу, что возлюбленный Джулии принадлежит к той самой шайке индийцев, которая обосновалась в Берлине и вредит нам изо всех сил. Что это был именно Чандра Лал, я понял, только когда нашлась его фотография.
— И как же его фотография попала вам в руки? — Джулия с ней не расставалась, и, чтобы ее заполучить, пришлось как следует потрудиться. Фотография Лала хранилась у нее в шкатулке вместе с множеством других фотографий эстрадных певцов, клоунов и акробатов — вероятно, с таким расчетом, чтобы индийца можно было принять за какого-нибудь загримированного артиста мюзик-холла. Впоследствии, когда Джулию уже арестовали и спросили, чья это фотография, она ответила, что это подарок какого-то фокусника-индийца, а как его зовут, она понятия не имеет. Еще до ареста Джулией по моему приказу занялся один очень дельный парень, и ему показалось странным, что из всех имеющихся в шкатулке фотографий только эта была снята в Калькутте. Он обратил также внимание, что на обратной стороне снимка проставлен порядковый номер, его он списал, а саму фотографию, как вы догадываетесь, положил обратно в шкатулку. — Простите за любопытство, а как этот ваш дельный парень вообще получил доступ к шкатулке? Р. сверкнул глазами: — Вас это не касается. Могу сказать лишь, что сыщик, занимавшийся делом Джулии, не только сообразителен, но и весьма недурен собой. Впрочем, это детали. Отыскав номер фотографии, мы дали в Калькутту телеграмму, и вскоре я получил ответ, из которого следовало, что предметом обожания Джулии является не кто иной, как неуловимый и неподкупный Чандра Лал. После этого я счел своим долгом следить за Джулией повнимательнее. Оказалось, что она питает тайную слабость к морским офицерам. Я ее вполне понимаю — морские офицеры того стоят, но, согласитесь, со стороны дам сомнительного поведения и неопределенной национальности несколько опрометчиво делить во время войны досуг с офицерами военно-морского флота. Таким образом против нее постепенно собирались улики. — А как же она передавала информацию? — А никак. Даже и не пыталась. Немцы выдворили ее из страны без всякого умысла — она ведь работала не на них, она работала на Чандра. После окончания гастролей в Англии она планировала снова вернуться в Голландию и там с ним встретиться. Хорошей шпионки из нее бы не получилось — уж очень у нее нервы слабые, но работа, которую поручил ей Чандра, была не трудной; никто ей не мешал, она втянулась, вошла во вкус, у нее даже появился некоторый азарт: добывать массу интересных сведений, абсолютно ничем не рискуя. В одном из ее писем к Лалу, например, говорится: «Мне столько надо тебе всего рассказать, mon petitchou, и тебе это будет extrêmement interessé»; видите, она даже подчеркнула французские слова. Р. молча потирал руки. На его усталом лице появилось дьявольское удовлетворение от собственной хитрости. — По существу, это настоящий шпионаж. Впрочем, на Джулию мне наплевать — мне нужен он, а не она. Итак, когда против нее собралось достаточно улик, я ее арестовал. Улик же было столько, что на их основании я мог арестовать целую армию шпионов. Р. сунул руки в карманы, и по его бледным губам пробежала улыбка, больше похожая на гримасу: — Холлоуэй — не самое веселое место на свете. |
