Эшенден понимающе кивнул.

— Пойду к мадам Лаццари, — сказал он. — Если она захочет остаться здесь еще на пару дней, я возражать не буду. Если же предпочтет уехать прямо сегодня вечером, пусть едет. Вы дадите указания своим людям, которые дежурят на вокзале, чтобы ее пропустили?

— Я сам приду на вокзал, — сказал Феликс.

Эшенден двинулся пешком обратно в Тонон. Идти приходилось в гору. Уже стемнело. Стояла холодная, ясная ночь; в черном безоблачном небе рельефно вырисовывался белый серп молодого месяца, и Эшенден из суеверия сунул руку в карман и погремел мелочью. В этот раз отель почему-то вызвал у него отвращение своей бездушной пошлостью. Пахло капустой и вареной бараниной. В вестибюле были развешаны рекламные плакаты железнодорожных компаний с видами Гренобля, Каркассона и лечебных курортов Нормандии. Он поднялся наверх и, постучав, приоткрыл дверь в комнату Джулии Лаццари. Она сидела за туалетным столиком и с отсутствующим видом, лениво, словно от нечего делать, смотрелась в зеркало, в которое Эшендена и увидела. Обратив внимание на его бледность, она и сама мгновенно переменилась в лице и так резко вскочила, что уронила стул.

— В чем дело? Почему вы так бледны? — вскричала Джулия и, повернувшись, устремила на Эшендена пристальный взгляд. В глазах у нее мелькнул ужас.

— Il est pris? — выдохнула она.

— Il est mort, — отозвался Эшенден.

— Мертв?! Он принял яд. Успел все-таки. Не дался вам в руки.

— Что это значит? Откуда вы знаете про яд?

— Он никогда с ним не расставался, говорил, что англичанам живым не дастся.

Эшенден задумался. Про яд, стало быть, она умолчала. Впрочем, можно было догадаться и самому. Кто бы мог подумать, что Чандра покончит с собой таким романтическим способом?

— Итак, теперь вы свободны. Можете ехать куда угодно, препятствий мы вам чинить не будем. Вот ваш билет и ваш паспорт, а это — деньги, которые у вас отобрали при аресте. Хотите его видеть?

Она вздрогнула:

— Нет, нет.

— Никакой необходимости в этом нет. Просто я подумал, что у вас может возникнуть такое желание.

Джулия не плакала — видимо, все эмоции были давно израсходованы. Она впала в апатию.

— Сегодня вечером на испанскую границу будет послана телеграмма, чтобы вам не чинили там никаких препятствий. Советую вам как можно скорее покинуть пределы Франции.

Джулия молчала, да и Эшенден сказал все, что хотел.

— Простите, что был с вами так суров, — буркнул он на прощание. — Хочется надеяться, что худшее у вас уже позади и время сгладит горечь утраты.

Поклонившись, Эшенден повернулся к двери, однако Джулия его остановила.

— Погодите, — сказала она. — Могу я кое о чем вас попросить? Мне кажется, вы не такой бессердечный.

— Я к вашим услугам!

— Скажите, что будет с его вещами?

— Не знаю. А что?

И тут она сказала такое, чего Эшенден никак не ожидал:

— У него должны быть ручные часы, которые я подарила ему на Рождество. Они стоят двенадцать фунтов. Можно их забрать?

Густав

(пер. А. Ливергант)

Когда Эшендена впервые отправили в Швейцарию на связь с несколькими засланными туда агентами, Р., который хотел, чтобы Эшенден имел представление о том, какого рода информация была бы желательна, вручил ему в качестве образца пачку отпечатанных на машинке бумаг — секретные сводки, поступавшие от агента, известного в разведке по кличке Густав.

— Лучше Густава у нас никого нет, — пояснил Р.