— Сядем! — сказал, притомившись, главный воевода, выбрав костер со стрельцами. — Здорово, ребята! Честь богатырям!

Богатыри потеснились. Чудная была картина! Все они жарили рубахи и порты над жарким пламенем, что в глазах человеческих не меняется со дня сотворения мира и не изменится до последнего его дня. Бронзовели могучие груди и мышцы, плясали огненные блики в дремучих бородищах, искрились углями глаза воинов. Шеин узнал, что этот отряд стрельцов только что пришел со сторожевой службы. Поел, угостившись, чем Бог послал, а теперь спешил «покончить со стебарями», сиречь вшами.

— Завтра бой, — сказал старый стрелец с пегой бородой и черными бровями над одним-единственным сереньким глазом, — а в нем надо предстать в чистом виде!

Шеин так устал, что молчал долго, а потом, ткнув чурку в огонь, тихо сказал, глядя в огонь костра, но повернувшись вполоборота к Лермонту:

— Бывает у тебя, ротмистр, такое чувство, что все вот это уже было… то ли с тобой, то ли с твоим предком?.. У меня сейчас особливо сильно это чувство… Вспоминаю смоленскую оборону, вот такие ночи тут поболее тридцати лет назад. Но думаю не только о прошлом, о будущем думаю, вижу его, это будущее — через сто, двести, триста лет! И Смоленск будет, и Днепр журчать в ночи будет, и костры, и вшей жарить будут, и Москва за нами будет, и вся судьба наша русская…

И вдруг добавил с глухим стоном:

— Царь и Трубецкой послали меня сюда не за Смоленском, а за смертью!

Ночная гроза с далекими всполохами прошла стороной, бушевала где-то в стороне Рославля.

Первые лучи солнца, взошедшего за Москвой, хлынули веером, а павлиньим хвостом через Днепр, разогнали туман, севший на землю обильной росой, и осветили великолепное зрелище. На расстоянии половины пушечного выстрела от стен Смоленского кремля стояло живой стеной русское войско с хоругвями и знаменами, конницей и стенобитными орудиями. Солнце сверкало и плавилось на мокрых от росы мушкетах, пищалях и стенобитных пушках, на копьях и секирах, бердышах и булавах, шлемах и латах и на золотых ризах, жемчугах и бриллиантах святых икон, спасенных в 1611 году из пылавших смоленских храмов. И трубным голосом повторил Шеин священный призыв Димитрия Донского:

— Братья! Ради Господа, подвигайтесь за Русь, за веру христианскую и святую церковь. Смерть тогда не в смерть, а в жизнь вечную! — И от себя прибавил:

— Много останется мертвых костей на берегу Днепра Славутича, но нынешний день, пока жива великая Русь, не зарастет травой забвения! Постоим, братья, за Русь да за веру! Да живет вечно русская земля!..

И даже у рейтарского ротмистра Лермонта, бельского немчины и иноверца, кровь отхлынула к сердцу и по спине продрал морозец, рука сильнее сжала верный клеймор.

Начинался 12-й день августа 1633 года, или 28 августа 7141-го от Сотворения мира, в двадцатый год царствования Михаила, первого из Романовых.

Лермонт давно привык к русскому летосчислению и редко вспоминал, что для поляков, например, шел год тридцать третий. Он лично жил в сорок первом.

На Днепровской (Фроловской), Маховой, Евстафиевой, Пятницкой, Пятницкой водяной, Громовой, Лазаревской, Крылошевской, Долгачевской, Заалтарной, Воронинской — словом, на всех тридцати восьми башнях крепости, возвышавшейся на левом берегу Днепра, гордо реяли польско-литовские стяги. У подножия высоченных, в двадцать — двадцать пять локтей стен с тремя ярусами бойниц еще клубился косматый туман, скрывая черное пепелище на месте Заднепровского посада. Стрельцы выстроились за своим головой напротив Королевского бастиона. Рейтеры стали напротив Грановитой и Еленинской башен и Никольских ворот на юго-восточной стороне.