Решив, что дал женщинам достаточно времени для обмена «любезностями», Джулиан вошел в комнату и осторожно прикрыл за собой дверь.

Какое-то время он молча смотрел на мать. Заметив на ее лице несколько новых морщин, он вновь ощутил боль вины. Леди Кенвуд смертельно побледнела, и он кинулся к ней, опасаясь, как бы она не лишилась чувств. Заключив сына в объятия, мать громко разрыдалась. Джулиан в смущении покосился на Хлою в поисках поддержки, но она смотрела на них каким-то странным взглядом — глаза ее словно остекленели. Энтони же, стоявший у дивана, казалось, тоже готов был разреветься. Джулиан гладил мать по спине, произнося бессмысленные слова, которые, по его мнению, могли ее утешить, и молил Бога, чтобы этот поток слез поскорее иссяк. Он чувствовал себя самым худшим и самым неблагодарным из сыновей, но при этом, однако, понимал, что выбора у него, в сущности, не было.

А Хлоя, увидев, как леди Эвелин бросилась в объятия сына, почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок. Она вдруг увидела перед собой не вдовствующую графиню, рыдающую на груди своего взрослого сына, а леди Эвелин, целующую какого-то другого мужчину. Этот мужчина был высоким, элегантно одетым и седовласым. Однако бросалось в глаза, что одежда его, хотя и казалась весьма опрятной, была сшита не из самых лучших тканей. И находились они вовсе не в Голубой гостиной особняка Лео, а на узкой полоске каменистого пляжа, а у их ног бились волны прибоя, сверкавшие в серебристом лунном свете. Вне всяких сомнений, это была встреча любовников.

Хлоя моргнула несколько раз, и видение исчезло. Джулиан же протянул матери свой носовой платок, и та, всхлипнув, тихонько утерла слезы. Хлоя не знала, произойдет ли в будущем или уже произошла сцена на пляже, однако точно знала: элегантная леди Эвелин пережила или переживет в ближайшее время новую любовь. И человек этот, насколько она поняла, гораздо ниже леди Эвелин по общественному положению. Но почему ее дар пробудился именно сейчас, когда и без того имелось столько всяких вопросов, требовавших немедленных ответов?

Тут леди Эвелин наконец успокоилась, и Хлоя, шагнув к столу с напитками, налила Джулиану и его матери по бокалу бренди. Графиня залпом осушила свой — словно это было не бренди, а какое-нибудь легкое вино. Джулиан уставился на нее в изумлении, и Хлоя догадалась, что он, как и большинство мужчин, многого не знал о своей матери. Почти все мужчины, насколько Хлоя могла судить, предпочитали видеть в женщинах только то, что хотели видеть, а всего остального просто не замечали.

— Но почему ты заставил меня поверить в свою смерть? — спросила графиня, пристально глядя на сына.

Он на мгновение отвел глаза и пробормотал:

— Дело в том, что я был тяжело ранен. Слишком тяжело, чтобы защитить себя и всех тех, кого могли, погубить мои враги, пытаясь добраться до меня. Кроме того, я не уверен, что могу доверять всем своим слугам. Да и тем, кто служит у тебя, я не очень-то доверяю.

К счастью, теперь выяснилось, что Артур и Беатрис не усматривали для себя угрозы в его матери и сестрах. Леди Эвелин ненадолго задумалась, потом спросила:

— Ты хочешь сказать, что кто-то из наших людей шпионит за нами? Но кто же они, наши враги?

Наблюдая за Джулианом и его матерью, Хлоя не упускала из виду и Энтони. Когда малыш потянулся за очередным пирожным, она легонько шлепнула его по руке, решив, что он уже и так достаточно съел сладкого.

Джулиан медлил с ответом. Наконец со вздохом проговорил:

— Матушка, — дядя Артур хотел меня убить.

Он рассказал о покушениях на его жизнь, которые, по их общему с Лео мнению, подготовил Артур. Не увидев на лице матери ничего, кроме изумления и гнева, граф немного успокоился и добавил:

— Но я уверен, что дядя на этом не остановится, так что худшее впереди.