Лили еще никогда не дежурила у постели умирающего. Если бы месяц назад кто-нибудь сказал ей, что она окажется у смертного одра Гэса Киплинга, Лили передернуло бы. Но теперь она не могла и представить себя где-то в другом месте. Психиатр, вероятно, сказал бы, что Лили просто пытается искупить мнимую вину за то, что ее не было в городе, когда умер отец, но она так не думала. Ведь Лили сидела тут не из-за Гэса, а только из-за Джона.

Она хотела быть рядом с ним. И не было ничего проще, легче и естественнее этого.

Однако мать снова не пожелала понять ее, когда Лили позвонила ей рано утром.

— Ты-то что там делаешь? — спросила Майда так, что Лили пришла в ярость.

— Я здесь с Джоном. Ему сейчас нелегко.

— Но Гэс Киплинг не станет тебя благодарить.

— Я осталась не из-за него. Мы с Джоном разговаривали накануне вечером, когда ему сообщили о Гэсе. Я не могла о-о-отпустить его одного.

— Киплинги всегда тебя использовали. Сначала Донни, теперь Джон. Все это уже было, Лили.

— Это совсем другое. — Лили напомнила себе, что она уже не девочка и ей незачем спрашивать разрешения у Майды. — Я вообще-то звонила, только чтобы узнать: нельзя ли попросить кого-нибудь из садовников поработать сегодня в цехе?

— Ты уверена, что поступаешь правильно? — спросила Майда. — Ведь пойдут слухи. Неужели хочешь, чтобы город узнал, где ты была?

— А почему бы и нет?! — воскликнула в отчаянии Лили. — Ведь это такой интересный поворот событий!

Утром пришел Гарольд Веббер и другие доктора. Состояние Гэса не внушало им оптимизма. Все указывало на дальнейшее ухудшение. Однако поскольку Гэс выглядел лучше, чем накануне, врачи полагали, что последующие несколько часов станут критическими.

Джон надеялся, мечтал, что Гэс поправится, а заодно и смягчится. Ведь нельзя человеку не смягчиться после того, как он поглядел в глаза смерти! Джон представлял себе, как они вдвоем проведут несколько месяцев, а то и больше, живя в полном согласии и мире. Ему и этого было бы достаточно.

В полдень Гэс вдруг пришел в себя и с заметным усилием сосредоточил взгляд на сыне. Джон сразу понял, что отец осознает, кто перед ним, однако не знал, к добру это или нет.

К середине дня кардиограмма изменилась. Доктора и сестры сразу же примчались в палату, дали старику новое лекарство, и сердце Гэса забилось ровнее. Тем не менее, заговорили о повторном приступе, об ухудшении состояния и о жидкости в легких.

Пока над Гэсом трудились врачи, Джон и Лили ожидали в холле. Как только врачи вышли, Джон снова подошел к отцу и взял его за руку, вялую и холодную.

— Ну же, Гэс, — сказал он, — держись. Не оставляй меня вот так. Не смей оставлять меня так. — Гэс не отвечал. — Я пытаюсь помочь. Ради Христа, я же пытаюсь помочь тебе. — Но, не услышав ответа, Джон вдруг разозлился. — Нет, ты меня слышишь, Гэс. Я знаю, что слышишь. Ты всегда меня слышал, только отворачивался и делал вид, будто все, что я говорю, не стоит твоего внимания. Может, так оно и было раньше. Я бросил тебя в беде. Мне стыдно теперь за это. Я бросил тебя, бросил Донни, и если бы теперь я мог повернуть время вспять и изменить что-то, то сделал бы это. Но теперь я здесь. Дай же мне шанс.

Вдруг ярость его испарилась. И как поддерживать ее в себе, не видя глумливой усмешки Гэса?

Побежденный, Джон раскрыл ладонь и посмотрел на сморщенные старческие пальцы. Они казались такими хрупкими, ранимыми.

— Ну как просить прощения у человека, который тебя не слушает?

И тут пальцы пошевелились. Джон поднял глаза и увидел, что Гэс в упор смотрит на него.