|
На самом деле он уже представил себе маленькую заметочку о принесенных извинениях, помещенную на первой полосе. Лили заслужила этого.
Но у Арманда на уме было нечто иное, и он возбужденно сказал:
— А знаешь, меня только что осенило. Ведь это прекрасно вяжется с твоей передовицей о людях, переселяющихся в маленькие городки вроде нашего. Я обратил бы внимание читателя на то, что именно в таких местах эти люди обретают покой и прощение. Написал бы о том, каким жестоким и быстрым бывает приговор внешнего мира, и о том, насколько терпимее и снисходительнее к своим землякам относимся мы, провинциалы.
— Но это опять намек на то, что Лили Блейк виновна. А ты уверен в том, что это так?
— Но должна же быть хоть какая-то вина! Иначе никто бы о ней не писал!
— Прости, Арманд, но мы со своими так не поступаем.
— Но ведь мы ничего плохого не делаем. Просто дадим маленькую историческую справку, расскажем чуть-чуть из того, что известно только нам…
— Я не стану этого делать, — отрезал Джон.
— Тогда я сам это сделаю.
— В таком случае я уволюсь. Если бы я был намерен делать гадости, то остался бы в Бостоне. Мы часто с тобой спорим, Арманд, но на сей раз дело серьезное. Только посмей подогреть этот фарс публикациями о Лили — и ты получишь мое заявление, не успеешь и оглянуться. — Джон в ярости шлепнул телефонную трубку.
Удивляясь силе своих эмоций, он начал шагать из угла в угол, потом распахнул окно, выходящее на озеро, и выглянул. В помещениях редакции неизменно чем-то пренеприятно пахло. Правда, вонь от сигаретного дыма и перемазанного клеем белого бумажного мусора, устилавшего полы после редакторской правки и липнувшего к подошвам, была уже в далеком прошлом. Теперь в редакциях газет пахло остывшим кофе, сандвичами с перцем и луком, жадно поглощаемыми сотрудниками прямо за рабочими столами, а также потом людей, вынужденных из-за срочной работы сидеть на работе ночь напролет.
Однако все это осталось в Бостоне. Тут, в Лейк-Генри, не было ничего подобного. И все же Джон улавливал некий запах…
Он подозревал, что так пахло его чувство вины. Хотя Джон и отказался писать о Лили Блейк в газету, но ящик его стола, набитый сведениями о ней, день ото дня пополнялся. Вот и вчера тоже — Джон занимался не только макетированием номера. Несколько часов он записывал свои соображения, приводил в порядок мысли, оценивал факты, которые могли пригодиться для будущей книги.
Снова опустившись в кресло, Джон выдвинул тот самый ящик, достал заметки о Лили, а также папку с добытой ранее информацией о ее отце. Он приехал в город почти сразу после кончины Джорджа Блейка и вскоре задумал написать книгу об этом типичном представителе самых старых семейств города, живущих За счет здешней земли. Тут, в этой папке, Джон собрал почти все необходимое, но быстро охладел к идее. Теперь, однако, эти материалы представляли иную ценность.
Вот заметки, свидетельствующие об уважении сограждан к Джорджу Блейку. По мнению большинства, он был настоящим джентльменом, гораздо более приятным в общении, чем его жена. Вот кое-какие воспоминания о Лили, преодолевшей заикание и успешно построившей свою жизнь. Никто не знал, стала ли она такой же общительной и милой, как ее отец, или зациклилась на себе, как Майда.
Все это не то. Он посвятит книгу широкой и серьезной проблеме — разрушительной силе печатного слова. Но Джон видел, что нужны еще детали и глубокая проработка темы. Ведь Терри не случайно стал тем, кем стал. Да и Лили тоже. Прошлое — вот что могло бы все объяснить.
Так, прошлое Джона определило его дальнейшую жизнь. Он уехал из Лейк-Генри в пятнадцать лет и долгое время вообще не видел Гэса, но все же не освободился от этого человека. Пока Джон был мальчишкой, отец постоянно повторял, что из него не выйдет никакого толка. |