|
Вы же погранслужбу знаете! – Вперед! Фактически, мы сейчас здесь, наконец то, закрываем границу. Как всегда – с бухты барахты. Но мы – то с вами офицеры или где?! И граница – слава Богу! А то мы совершенно безграничная страна получаемся! Черте что! Обещали еще личный состав подкинуть. Вот тогда будете по всей форме воинские преступления разбирать, если они, не дай Бог, произойдут.… А сейчас то! Всего некомплект. Людей раз два и обчелся. Ну, что вы в потолок поплевывать будете, когда трое моих господ – поручиков с утра до ночи рогом упираются?! Ну, ведь смешно! Давайте, как бы, замполитом! Или как это теперь, черт его знает, называется! Как говорится, действуйте по уставу и обстановке. И главное – по уму! Приеду – будет письменный приказ. Сейчас ваша основная задача – крепить границу! Границу крепить! Наконец то граница! Хоть какая то! Разбирайтесь с нарушителями, прямо на месте: кто такие, куда прут, ну что мне вас учить!… Связь у нас, слава Богу, есть. Даже Интернет имеется! Служи – не хочу! А уж с хозяйством мои архаровцы разберутся. В общем, поздравляю вас на новом месте службы! Выручайте, ей Богу! Вы же образованный, опытный человек! Смешно, честное слово!
Погонщик мулов – звучит почти по испански – доставил майора в расположение. Так называлось некое спешно, организованное, подобие пограничной заставы. Когда то, при царе Горохе, здесь, наверное, и располагалась пограничная застава – длинное темное полупустое здание, пережившее обратную метаморфозу из школы в казарму, ожидающую пополнения. Два десятка палаток. Побеленные «в полроста человека» стволы деревьев. Дренажные канавки вдоль дорожек, флагшток. Часовой под грибком, часовой на вышке, полосатый шлагбаум и, новинка последних лет – блокпост из бетонных глыб фундамента какой то несостоявшейся новостройки. Дальше – траншея полного профиля, пулеметные гнезда, перед ними проволочная изгородь, контрольно следовая полоса, уходящая вдаль за гору, по берегу полу пересохшей, по летнему времени, реки, где белой гальки больше, чем воды. За годы перестройки майор насмотрелся всякого чуть не до самоубийства, и вид нормальной воинской части все – таки внушал надежду, что не все еще потеряно, не все сдано. Вот только к двум вещам майор так и не смог привыкнуть. К трехцветному флагу на флагштоке и лицам пожилых солдат – контрактников. «Нет ничего страшнее пустого храма, где сквозь снесенный купол идет снег» – не то прочитал, не то услышал он однажды, и не согласился. Страшнее – брошенный военный городок, ограбленная, разбитая казарма, с выломанными дверями и рамами, и красная тряпка, бывшая когда – то государственным символом, забытая на бесполезном и оскверненном флагштоке. Зримые приметы гибели эпохи и страны, которой он служил… Майор давно понял, что в новую жизнь ему не вписаться. Многие его однополчане бросили армию, подались кто куда «в судороге выживании» – как называл их суетливость майор. Однако, у большинства мало что получилось. Пропасть не пропали, но и жить не жили, перебиваясь с хлеба на квас, кто в охране, то есть – в сторожах, кто в копеечном бизнесе… Он отринул излишние рассуждения: как выжить, что делать и т п. и был благодарен судьбе, за то, что служит, за то, что он все еще – офицер. И за то, что на границе, а граница еще существует! И вроде там впереди, как положено – чужие, а за спиной, вроде бы, свои. Хотя, какие чужие?! Граница внутри собственной страны, звучно именуемой «бывшей СССР». Какие же там чужие?! Там тоже – свои, отрезанные, по живому, от единой державы! Но он – пограничник, а стало быть, – через ту линию, которую ему выпало «стеречь», никто не пройдет. Ни чужой, ни свой, пока он, майор, жив. Ниоткуда не пройдет – ни с фронта, ни с тыла. |
