Разумеется, молодежь любит творить мифы. Разумеется, она бесцеремонна. Разумеется, транжирит наше время. Ну и что?

Естественно, она плетет вокруг нас сети лжи. Естественно, обращаясь к нам лицом, она надевает маску. Естественно, за глаза ругает нас на чем свет стоит, а если сбивается с пути, то мы же оказываемся виноваты.

Но мы должны все терпеть по одной простой причине: молодежь усмиряет нашу тревогу своей непричастностью к политике и тем, что владеет секретом горения.

Многие молодые люди по прошествии времени признавались, что явились ко мне на спор или прочли мое имя в афише, или же просто решили насолить родителям.

Их молчание приводило меня в замешательство. Я наполнял его сотнями невысказанных слов. В действительности оно объяснялось страхом сморозить какую-нибудь глупость.

И тем не менее всякий раз я попадал в ту же ловушку. А все потому, что в присутствии молодежи мы робеем, она кажется нам загадочной. В этом сила ее молчания. Мы наполняем его тем, чем богаты сами. Молодежь быстро это сознает и начинает играть вложенным в ее руки оружием. Молчание становится правилом. Она упражняется в сбивании с толку.

Этого надо остерегаться. Когда молодежь уходит, наступает мертвая тишина, она проникает в нас, опустошает. Оставшаяся в одиночестве жертва видит в этой тишине приговор тому, что она делает. Она взвешивает приговор. Находит его правомочным. Проникается к себе отвращением. Впадает в столбняк. И, разинув клюв, падает с дерева.

Я наблюдаю, как художники, с которыми приключилась такая история, теряют почву под ногами и уже не в состоянии ни вновь обрести себя, ни обойтись без своих палачей.

Я изумляюсь порой одиночеству наших юных монстров. Покинув нас, они отправляются бродить по улицам. Они сетуют, что среди сверстников и поговорить-то не с кем. Некоторые приезжают из-за города. Но не признаются в этом. Они задерживаются у нас. Опаздывают на поезд. Мы провожаем их до дверей, не догадываясь, что происходит, а они не могут ни снять номер в гостинице, ни вернуться домой. Тогда они начинают так странно себя вести, что я порой пугаюсь, уж не собираются ли они пойти топиться. Что же делать? Они ведь молчат. Как вытащить их из ямы, которую они сами себе вырыли, предотвратить падение, к которому подталкивает нас их чудовищная инертность.

Правда, они знают, что не все двери для них закрыты, что я угадаю их тревоги; что я выслушаю их и буду говорить сам, если они станут молчать; что надаю им всяких советов. Словом, это всегда оказывается вечер, вырванный из пустоты, в которой они себя ищут. Для них это наихудший момент между детством и юностью. Об этом я уже говорил.

Вспомним нашу собственную драму. Моя произошла довольно поздно и была не из веселых. Мне достались крапленые игральные кости. Я гордо выступал на игральном поле, передвигал фишку с клеточки на клеточку. Потом меня отбросило к началу, и меня тащили на буксире.

Встречи, которые могли бы произойти, но не произошли, должно быть, помогли нам не растерять то, что мы имели. Возможно, для молодежи мы сами теперь являемся такими встречами.

Увы, невозможно ответить на все призывы, принять всех, кто мечется в отчаянье. Тогда нам пришлось бы возглавить Клуб самоубийц. Берегитесь цепляющихся за нас утопленников, они грозят утопить и нас.

Если мы ответим на призыв, то снова получим письмо, требующее ответа, и так до бесконечности. Чтобы пресечь, надо напустить на себя высокомерный вид. Лучше уж вовсе не отвечать, а если открываешь дверь, то исключительно тому, кто отмечен знаком.

Это нешуточная опасность.

Почему учащаяся молодежь не выполняет свои долг и в чем этот долг состоит? Сейчас объясню. Она должна была бы составить армию искателей великих интеллектуальных приключений. Но ей это и в голову не приходит. Ее ослепляет конформизм. Она ничего не видит за своим насмешливым, поверхностным анархизмом, не ставящим никаких целей, — она без колебаний противопоставляет его самым благородным начинаниям.