Моя сиделка говорила: «Вы — первый больной, взявшийся за перо на восьмой день».

Я отлично знаю, что запускаю ложку в жидкую кашу молодых клеток, что мешаю движению вперед, но я обжигаюсь и буду обжигаться вечно. Через две недели, несмотря на эти записи, я не поверю в то, что сейчас испытываю. Нужно увековечить это забывающееся путешествие, нужно писать, если невозможно рисовать, не отвечая на романтические призывы боли, надо использовать страдание не как музыку, а при необходимости привязывать письменный прибор к ноге и помогать врачам, которым ничего не даст моя лень.

Однажды ночью, когда у меня был неврит, я спросил у Б.: «Зачем вы днем и ночью лечите меня на дому, ведь вы не занимаетесь частной практикой, у вас полно работы в Сальпетриер , и ко всему прочему вы пишете диссертацию? Я хорошо знаю врачей. Вы неплохо ко мне относитесь, но медицину вы любите больше». Он ответил, что, наконец, нашел говорящего больного, что поскольку я способен описывать симптомы, он узнал от меня больше, чем в Сальпетриер, где на вопрос «где у вас болит?» неизменно следовал ответ: «Что-то не пойму, доктор».

*

Новое обострение ощущений (первый явный симптом дезинтоксикации) сопровождается чиханием, зевотой, насморком, слезами. Еще один признак: меня стали раздражать птицы из курятника напротив и голуби, расхаживающие по крыше с заложенными за спину крыльями. На седьмой день мне понравилось пение петуха. Я пишу эти строки между шестью и семью часами утра. С опиумом до одиннадцати часов ничего не существует.

*

В клиниках почти нет опиоманов. Опиоман редко бросает курить. Медицинскому персоналу известны псевдокурильщики, курильщики элегантные — те, что употребляют опиум со спиртным, наркотиками и в надлежащей обстановке (опиум — злейший враг спиртного); или те, кто переходит от трубки к шприцу и от морфия к героину. Из всех наркотиков опиум — самый утонченный. Его дым немедленно проникает в легкие. Эффект от одной трубки молниеносен, если речь идет о настоящих курильщиках. Дилетанты ничего не чувствуют, ожидают грез, рискуя заработать морскую болезнь, поскольку эффективность опиума зависит от некой договоренности. Если он нас обворожит, мы не сможем никогда с ним расстаться.

Наставлять опиомана на путь истинный все равно, что сказать Тристану: «Убейте Изольду, и вам станет гораздо лучше».

*

Опиум не переносит нетерпеливых и халтурщиков. Он уходит от них, оставляя им морфий, героин, самоубийство, смерть.

Если вы услышите, что «Х. покончил с собой, куря опиум», знайте, что это невозможно, что тут кроется иная причина смерти.

*

Некоторые организмы рождаются, чтобы стать жертвой наркотиков. Им необходимо приспособление, без которого они не могут общаться с внешним миром. Они прозябают в потемках, словно в подвешенном состоянии. До тех пор, пока некое вещество не придаст им телесность, мир вокруг них остается призрачным.

Случается, что бедняги за всю свою жизнь так и не находят никакого лекарства. А иногда найденное лекарство их убивает.

Лишь изредка им выпадает удача, когда опиум их успокаивает и облекает их пробковые души в водолазный костюм. Ибо зло от опиума меньше, чем от других веществ; меньше, чем от болезни, которую они пытаются вылечить.

*

Когда я говорю о молодых клетках, я не имею в виду те, что создаются раз и навсегда и больше не изменяются.

*

Если у мужчины пробуждение после блокады происходит на физиологическом уровне, то у женщины оно сопровождается симптомами морального порядка. У мужчины наркотик усыпляет не сердце, а половое влечение. У женщины он будит половое влечение и усыпляет сердце. На восемнадцатый день после блокады женщина становится нежной, ее глаза все время на мокром месте.