Согласно одному из первых христианских теоретиков св. Августину, только чистая душа, не замутненная грязью чувственных наслаждений, может постичь красоту Бога и красоту Вселенной, как отражение высшей божественной красоты. Исходя из этого св. Августин выводил красоту из соразмерности, формы, порядка, царящих во Вселенной. И человека и природный мир он также наделял свойствами прекрасного, но это была уже не чистая красота, а то, что он именовал «aptum», что примерно можно перевести как «соответственный». Все земное настолько прекрасно, насколько оно соответствует мысли, слову и воле божьей. Человек прекрасен потому, что он является «подобием Божьим, создан по его воле и желанию и несовершенен потому, что презрел слово Божье и нарушил клятву свою, за что и был наказан».

С другой стороны, для св. Августина не существует и абсолютно безобразного. Безобразное для него — это только относительное несовершенство, самая низкая ступень прекрасного. Самоубийство, как не соответствующее воле божьей («живите и размножайтесь» и «не убий»), никак не может рассматриваться христианскими мыслителями как нечто прекрасное, однако когда жизнь человека приходит в противоречие с другими, более важными заповедями божьими, тогда самоубийство если и не становится прекрасным, то, по крайней мере, в соответствии с принципом «aptum» перестает быть уж совсем безобразным и грешным. Иначе бы в Библии не описывалось самоубийство благонравного старца Разиса, не канонизировала бы церковь двух святых: Пелагею и Софронию, не стал бы Суассонский епископ Жак дю Шатель отправляться в рай, чтобы позорно не возвращаться с Людовиком Святым во Францию, не доведя до конца крестового похода.

Подобное понимание красоты и прекрасного мы можем найти и в работах другого средневекового философа — Боэция, который считал, что созерцание высшей красоты — дело интуитивного разума. Созерцание этой высшей духовной красоты французский филолог и теолог Гуго-Сен-Викторский назвал «интеллигенцией». Более же низкую красоту, воспринимаемую ощущениями и воображением, он называл «imagination». Красота незримых вещей для него — в сущности, красота зримых — в форме. У Гуго мы можем встретить высказывания, которые позволят отнести его к представителям второй концепции панэстетизма, о которой мы уже говорили и для представителей которой характерна убежденность, что все на свете может быть прекрасным.

Фома Аквинский считал, что для красоты в первую очередь необходимы цельность, должная пропорция, ясность. В целом для средневековой эстетики характерна убежденность в трансцендентном характере абсолютной красоты, которая сконцентрирована в Боге и так же объективна, как и Бог. Красота всего окружающего мира является проявлением и отражением абсолютной божественной красоты. Красота человека и его поведения непосредственно выводится через их соответствие воле и замыслам божьим.

Некоторые христианские мыслители выдвинули в теологии и апологетике своеобразный «религиозный» второй закон термодинамики. Они утверждают, что порядок, гармония и красота, которые существовали на Земле в момент креации ее Богом, в дальнейшем постепенно «истекают», разрушаются и происходит энтропия божественной красоты, что, по их мнению, рано или поздно приведет к концу света, когда божественная красота и гармония полностью иссякнут и растворятся во Вселенной.

Среди представителей византийской философской и религиозной мысли следует обратить особое внимание на Псевдо-Ареопага, который, непосредственно исходя из христианско-религиозного понимания мира, создал очень четкую и абсолютно точно отражающую христианское мировоззрение классификацию красоты:

Абсолютная божественная красота.

Красота небесных существ.

Красота явлений и предметов окружающего мира.

Эта иерархия достаточно полно передает сущность эстетических концепций и сущность эстетического отражения мира, свойственного раннему и позднему христианству.