Все это мне очень понравилось, потому что я поняла, что отныне мое место только здесь и, если я буду как можно чаще находиться у Кирилла в объятиях, со мной никогда ничего не случится. Однако почему у него такой голос?
– Послушай, с чего ты взял, что я умираю? – осторожно спросила я.
– Девочка моя, потерпи, мы скоро приедем, – все повторял он.
Я вспомнила, как бандит прищемил мне руку, когда машина тронулась, тогда было ужасно больно, но сейчас я почти не чувствовала своей левой руки.
– Не волнуйся, Кирилл, мне совсем не больно, – сказала я, но, взглянув в его лицо, забеспокоилась: что там такое у меня с рукой, что он так нервничает?
Видя, что я пришла в себя и разговариваю, Кирилл немного успокоился. Он обнял меня крепче и поцеловал в нос.
– Все будет хорошо, потерпи еще немножко.
Однако когда водитель резко затормозил на повороте, машину тряхнуло, рука отозвалась болью, и я не смогла сдержать стон.
– Да ты сдурел совсем! – заорал Кирилл. – Ты кого везешь – людей или дрова?
Боль в руке все нарастала, но я уткнулась Кириллу куда-то в шею и старалась не стонать, иначе Кирилл убьет водителя, и мы никогда не доедем до больницы.
Дальше я почти ничего не помню, в больнице мне стало совсем плохо, врачи бегали туда-сюда, Кирилл суетился и всем мешал. Потом сестричка уколола меня в вену, и я вырубилась. А когда очнулась, то оказалось, что мне уже сделали операцию. С рукой все оказалось плохо, там были порваны связки, сухожилия и нервы. Бандиты хорошо потрудились дверцей машины. Хорошо, что я узнала об этом уже после, я бы умерла от страха.
Первое, что я увидела, очнувшись, было лицо Кирилла. Осознав себя в палате реанимации, с рукой, забинтованной до плеча, после наркоза, я затрясла головой и закричала Кириллу, чтобы он уходил, уходил немедленно. Он очень расстроился и вышел, и все никак не мог понять, чем он провинился, пока доктор Инна Валентиновна не объяснила ему, что я просто не хочу, чтобы он смотрел на меня, когда я в таком жутком виде. Увидев, что я беспокоюсь о своей внешности, врачи решили, что меня можно переводить из реанимации в обычную палату. Через два дня прошли тошнота и головокружение, и я стала понемногу вставать. Рука меня страшно огорчала, она болела, заживала очень медленно, я ничего не могла ею делать, а по ночам казалось, что это не рука, а полено – такая она была тяжелая и нечувствительная. Кирилл приходил в больницу каждый день, вернее, каждый вечер после работы. По рекомендации Густава Адольфовича его взяли в крупную фирму, торгующую антиквариатом, начальником охраны. Работы там было много, но все равно каждый вечер Кирилл был в больнице. Он ласково меня утешал и подбадривал и стоически выдержал мою истерику, когда однажды какой-то дурак-консультант сказал мне, что рука заживет, но вряд ли будет хорошо функционировать, потому что нервы могли неправильно срастись. Я представила себе, что рука будет висеть как плеть, а потом начнет усыхать, пальцы скрючатся, а сама рука станет желтая, и к приходу Кирилла уже находилась на грани помешательства. Он все понял с полувзгляда, подхватил меня на руки и понес в темный холл, где в углу стояли диван и огромное комнатное растение в кадке, Кирилл почему-то называл его пальмой. Это место считалось только нашим, его никто не занимал. Кирилл уселся под пальму, посадил меня на колени и стал говорить, какая я храбрая, что я выдержала самое страшное, осталось только чуть-чуть, что скоро все наладится и меня выпишут, а дурака-консультанта он сам лично подкараулит в темном подъезде и набьет ему морду, чтобы не трепался зря. Понемногу я успокоилась от самого звука его голоса.
А через несколько дней в больницу привезли старого-старого профессора, он был полуслепой, но, как говорили врачи, потрясающий диагност – лучше любых приборов наощупь определял болезнь. |