Вечерами Кирилл сидел за письменным столом и рассматривал с помощью специального приспособления кадры микропленки. Приложение – много-много английского текста, так, это потом. Вот в начале что-то научное, а вот пересняты какие-то листы с параметрами и формулами, и вставки между ними по-русски. Но это не важно, а важно то, что на одном листе сохранилась печать. Кирилл поставил максимальное увеличение и, напрягая глаза, прочел: «Институт экспериментальной фармакологии». Так, это уже что-то. Он быстро просмотрел остальные листы с формулами и в конце увидел подпись – весьма неразборчивую – не то Соколов, не то Соловьев, но перед этой подписью стояло «проф.».

Уже легче. Знать бы теперь, как найти этого проф. Соколова-Соловьева в Институте экспериментальной фармакологии.

Уже погасив свет и лежа на своем продавленном диване, он долго перебирал в памяти всех знакомых по прежним временам. Из-за болезни матери он растерял все связи – почти год провел в хлопотах, менял белье, кормил ее с ложечки, давал лекарство по часам. Ночами он стирал, так что некогда было ходить в гости и даже разговаривать по телефону. В первое время друзья еще звонили ему, спрашивали, как дела, но потом перестали, потому что порадовать их ему было нечем. А после маминой смерти он чувствовал себя таким опустошенным, что сам не хотел ни с кем встречаться.

Из своего НИИ он уволился давно, года три назад, интересно, не развалилось ли там все? Он вспомнил свой отдел. Хорошие попадались люди, и работа интересная. Жаль, что теперь это никому не нужно. Кто помоложе, давно оттуда ушел – уж больно мало платили. Остались тетки постарше да начальство – ему всегда и везде неплохо. Однако он отвлекся. Что-то смутно брезжило у него в мозгу. Работала с ним тогда одна женщина, очень, кстати, толковая, Надежда Николаевна Лебедева. И был кто-то у ее мужа в мире фармакологии. Потому что, когда мама еще только начала болеть несколько лет назад, с помощью Надежды Николаевны ему, Кириллу, удалось достать редкое, такое нужное маме лекарство. Значит, завтра он знает, что делать.

Он позвонил Лебедевым домой с утра. Надежда страшно обрадовалась, но, когда узнала о смерти его матери, по-бабьи заохала, запричитала. Сказала, что по-прежнему работает в НИИ, что пока не разогнали, но народа, конечно, в пять раз меньше. И даже зарплату почти не задерживают, если это можно назвать зарплатой.

– Но я, Надежда Николаевна, по делу вообще-то звоню. – Кирилл не смог сдержать нетерпения в голосе.

– Теперь все только по делу, – загрустила Надежда, – говори уж.

– Помнится, был у вас кто-то в Институте фармакологии? – осторожно спросил Кирилл.

– Был да сплыл. У Саши там сын раньше работал, они ведь с женой оба медики. Только он давно там не работает, теперь в какой-то совместной фармакологической фирме, семью-то надо кормить.

– Жаль, но, может, связи у него там остались?

– Связи-то, верно, остались, а тебе что нужно?

– Вы спросите его, Надежда Николаевна, знает ли он такого профессора – не то Соколова, не то Соловьева, работал ли этот профессор в Институте экспериментальной фармакологии и жив ли еще?

– Узнаю, конечно. Тебе срочно?

– Очень!

– Тогда вечером сама тебе позвоню.

– Ой, спасибо, Надежда Николаевна!

– Погоди благодарить, рано еще.

После смерти Жени у Кирилла появилась еще одна новая забота – Цезарь. Мария Михайловна осталась одна, то есть за ней по-прежнему ухаживала дальняя родственница Раечка, но Цезаря она не то чтобы боялась, но слегка опасалась, главным образом не из-за злобности – Цезарь был чрезвычайно интеллигентный, воспитанный пес, – а из-за размеров.