Он налетел на меня с невиданным доселе энтузиазмом и решимостью, двигаясь совсем не так, как я привык. И если пару ударов я ещё успел отбить, и ещё одного — избежать на голых рефлексах, то следующий достиг своей цели, и я оказался на песке.

— Стойка.

Чертыхнувшись, я сплюнул осевшую во рту кровь и вскочил, вставая в стойку… и впервые за все эти ночи устремляясь в атаку. Осознанно, а не так, как было пару… десятков раз, когда я в неконтролируемом бешенстве просто пёр вперёд. Сейчас меня вёл холодный разум и твёрдое намерение показать, что чему-то я всё-таки научился, так что мне можно преподать ещё несколько новых уроков.

И мастер преподал, играючи опрокинув меня на спину и прибив кинжалом к песку. Условно, конечно: длины бы ему для такого не хватило, но удар снизу-вверх по грудине с последующим её пронзанием ощущался именно так

— Что-то новенькое… — Пробормотал я только для того, чтобы не молчать, поднимаясь с песка. С момента лишения голоса возможность поболтать хотя бы здесь воспринималась мною как бесценная отдушина, которой я начал пользоваться напропалую.

— Не думай. Повторяй. — Снова стычка, в которой я был вынужден действовать капельку иначе. Просто потому, что мощный силовой стиль не поспевал за тем искусством точечных уколов и разрезов, который мне сейчас демонстрировал наставник. Моё тело постепенно покрывалось всё новыми и новыми ранами… и не регенерировало! Оно что, восстанавливается лишь когда я совсем плох? Или вообще по команде мастера? Вот же ж дерьмо!.. — Это другая грань одного и того же стиля. Осваивай, если не хочешь снова испытать на себе моё недовольство!

Кинжал упал на землю, а после мастер просто и незатейливо рассёк мне глаза, как я звиггу когда-то. Добивающим стало лезвие кинжала, вошедшее меж рёбер и разрубившее сердце. Я упал, «наслаждаясь» всем комплексом свалившейся на меня боли, и только тогда тело начало регенерировать.

— Стойка!

Я поднялся через «не могу», как, впрочем, и обычно. Наставник меня не дожидался, так что отводить кинжал в сторону пришлось тут же: мягкий горизонтальный блок, нацеленный на то, чтобы вынудить противинка начинать движение заново или принимать навязанный ему рукопашный бой. И в этот раз мастер не стал отступать, и следующие полторы-две секунды мы боролись, пытаясь переиграть друг друга и дотянуться до уязвимых точек на теле оппонента.

Или я пытался, выдавливая из себя все силы и все умения, а мастер следил, чтобы я не расслаблялся? Скорее всего так оно и было, так как в миг, когда я почти дотянулся до его скрытого тканью горла, меня сначала что-то не особо сильно, но уверенно оттолкнуло, а после меня словно баран в живот боднул, бросив на серый песок. Я пропустил толчок коленом, выведший нас из клинча, и не успел среагировать на распрямлённую в быстром и точном ударе ногу.

Рёбра мне явно переломало, но регенерации я, поднимаясь, не ощущал. Болело всё, что могло болеть, но я не сводил взгляда с наставника, который с каким-то злобным удовлетворением на меня смотрел.

— Твоё молчание пугает меня сильнее попыток превратить меня в живой труп. — Произнёс я, сглотнув ставшую очень вязкой слюну. На спине и на лбу в то же время выступил холодный пот, а я отчётливо почувствовал, что… дрожу⁈

Ненависть поднялась откуда-то из глубин души мощной волной, смывая чужое воздействие, возвращая меня в норму и заставляя броситься вперёд. Я пытался контролировать каждое движение, но эмоции в качестве топлива значительно снижали критичность восприятия и способность к долгосрочному планированию. Я, очевидно, был быстрее и даже бил как будто бы сильнее, но лишился немалой части своей техничности, на которую обычно полагался.