– Подумать только… ты дурачила меня столько долгих недель, под моей крышей! Да ты невероятная красавица, девочка! Прелестнейшее тело!

И потом, потом, когда он схватил меня, было слишком поздно. Гордость не позволила кричать, молить его о милосердии, хотя, думаю, всякие просьбы были бесполезны – он превратился в чудовище, одержимое похотью. Я боролась – била его кулаками, вырывалась, чуть не падая от изнеможения. Но ему удалось оттащить меня к кровати, сорвать жадными, хваткими когтями бесценное сари. Красное возбужденное лицо нависло надо мной; он хрипло бормотал:

– Боже, какое прекрасное создание! Я должен взять тебя, понимаешь? Ты не имеешь права скрывать такую красоту, не должна носить платья – с таким телом!

Он поцеловал меня, закрыв рот жесткими губами, лишая воздуха, так, что я задыхалась, пытаясь вырваться, закричать, но из горла вырывались только нечленораздельные жалобные звуки.

Отчим навалился всей тяжестью, придавил меня, пока я не почувствовала, что позвоночник вот-вот треснет, но эта боль была тут же забыта, поглощена иной мучительной агонией, разрывавшей внутренности – словно между бедер воткнули нож. Я вскрикнула, но его губы были плотно прижаты к моим. Помню только, что тело мое судорожно изгибалось в муках, а он… он странно стонал, задыхался и наконец, конвульсивно задрожав, затих.

Все было кончено. Он тяжело опустился на меня, горячий пот капал на мое неподвижное тело, но ужасная боль прошла, я ощущала только липкую влагу, струившуюся по ногам, и знала – это кровь. Я больше не была девственницей. Отчим изнасиловал меня. Мой отчим. Я только наблюдала, как меняется его лицо, расслабляются мышцы, вместо бешено-похотливого выражения появляется осмысленное, и с ним приходит осознание происшедшего.

Внезапно сэр Эдгар, застонав, откатился от меня и вскочил, суетливо поправляя одежду.

– О Боже, Ровена, я не знал! Девочка, когда я увидел… полуголая… такая прелестная… не пойму, что на меня нашло.

– Вы не находите, что сейчас немного поздно раскаиваться?!

Неужели это мой голос, такой спокойный, мертвенно-холодный? Почувствовав неожиданное отвращение к грязному, оскверненному белью, на котором лежала, я, не глядя на сэра Эдгара, не сводившего с меня глаз, вытерла кровь краем простыни и, пройдя мимо него, взглянула в зеркало, наверное, желая увидеть, какие перемены произошли во мне. Но казалось, все было по-прежнему – бледное лицо незнакомки со спутанными черными волосами. Где-то я слышала, что когда девушка становится женщиной, это заметно по глазам. Но в моих не отражалось ничего, кроме пустоты.

Сама не понимая, что делаю, я схватила щетку и начала причесываться, не обращая внимания на то, что вырываю волосы с корнями. Может, именно это обыденное занятие спасло меня от безумия. И как ни странно, о сэре Эдгаре было почти забыто; я стояла перед зеркалом совершенно голая, не заботясь о том, чтобы прикрыться. Но тут он подошел сзади; глаза неприятно блестели, рот искривлен в улыбке.

– Проклятие, ты ослепительна! Первая девственница, за которую мне не пришлось платить, и единственная, кто не проронил и слезинки, – ты странная девушка!

Он положил мне руку на плечо, и хотя я застыла, но не пыталась отодвинуться. Отчим тихо, удовлетворенно хмыкнул.

– Ты разумна. Мне это нравится. Так холодна, так прекрасна… – Голос понизился почти до шепота: – Ты из тех женщин, кому следует носить бриллианты. С этими темными волосами и огромными глазами… да-да, клянусь Богом, только бриллианты! И я дам тебе все, что пожелаешь. Слушай, Ровена, я не зверь и могу быть очень щедрым!

Он быстро вышел, а я осталась перед зеркалом словно загипнотизированная. Снова возвратился сэр Эдгар; в руке его что-то сверкало, а мои руки очень медленно опустились и повисли: я почувствовала, как он приподнимает тяжелое бремя моих волос и потом… вокруг шеи обвилась ледяная нить.