Фелиси, моя лошадь, казалось, сама знала, куда бежать. Правда, и я тут проезжала раньше. Мы вели друг друга, а молнии словно гигантские факелы освещали дорогу.

Не знаю, сколько времени прошло. Я, должно быть, обезумела или находилась в шоке, хотя сама не сознавала этого. Временами я даже не понимала, почему нахожусь здесь, на ветру и дожде, и куда направляюсь – то ли найти выход из долины, то ли отыскать Люкаса. Одно чувство владело мной – желание стать свободной.

Мысли становились все бессвязнее. Остается только поражаться, как в подобном состоянии я могла отыскать хижину Люкаса. Однажды Хулио показал, где она, но тогда я хотела только избавиться от этого человека, сейчас же бежала к нему или от всего этого, к чему он привез меня. Трудно было сказать, что я собиралась делать, только через некоторое время обнаружила, что направляла лошадь к узкому каньону с отвесными стенами, доходящему до самой высокой горной вершины.

Глава 27

Мне почудилось, что впереди виден тусклый оранжевый свет, но в эту минуту чуть ли не надо мной сверкнула молния и раздался удар грома, такой сильный, что барабанные перепонки, казалось, вот-вот лопнут, эхо перекатом отдалось в ущельях гор.

– Люкас! – истерически закричала я, но тут лошадь, страшно испугавшись, споткнулась и чуть не упала.

Я выпустила из рук поводья и вцепилась ей в гриву, впервые почувствовав, как жестоко, словно кнутом, бьет по лицу и телу дождь. Никогда я не видела такого ливня – впереди стояла отвесная стена воды. Фелиси вновь споткнулась, едва не сбросив меня, подковы заскребли по крутому склону. Только сейчас я заметила, что бурлящая вода доходит мне почти до щиколоток, и поспешила вынуть ноги из стремян. С этого момента мной управляли только неведомые раньше первобытные инстинкты. Почти бессознательно я спрыгнула с испуганно бьющейся лошади и, схватившись за выступающий камень, подтянулась и поползла вверх, не обращая внимания на изрезанные, исцарапанные ладони.

Не знаю, как мне удалось выбраться – камни впивались в тело, терзая ладони и ноги, вода жадно лизала ступни и щиколотки.

Отчаянно шаря руками, я наткнулась на изогнутое дерево, растущее прямо на крутом обрыве, прижалась к нему, а темная пучина с силой тянула вниз. И я снова отчаянно выкрикнула его имя:

– Люкас!

Молния залила все вокруг слепящим белым светом; я опять закричала, прежде чем гром вновь ударил с силой орудийного выстрела. Лошадь, оставшаяся в каньоне, испуганно, жалобно заржала, но я не осмеливалась взглянуть вниз, хотя понимала, что случилось, – ее унесло водой, а скоро, когда пальцы онемеют от холода и ослабеют, я последую за ней, как оборванная ветка, жалкая щепка, подхваченная водоворотом. Из моей груди вырвался отчаянный крик, руки намертво вцепились в ветки дерева. И тут, когда надежда, казалось, уже была потеряна, откуда-то сверху вроде бы послышался голос, и я опять закричала из последних оставшихся сил:

– Люкас! О, Люк, пожалуйста, скорее!

На этот раз я ясно расслышала хриплый вопль:

– Ровена?! Господи… что… Держись, слышишь? Жди!

Я беспомощно заплакала, из горла вырвался клекот, и вновь прижалась к крошечному дереву, ощущая, как бешеная вода тянет за юбку, рвет, засасывает, пытается унести.

Веревка, свисающая с горы словно змея, ударила меня по лицу.

– Ровена! Ты слышишь меня? Лови веревку! Можешь ее удержать?

– Н-нет! – всхлипывала я в отчаянии и страхе, что он сейчас уйдет. – Люкас! Я не могу! Пальцы…

– Попытайся обвязаться ею. Продень под мышки. Там, на конце, скользящая петля. Освободи руку…

Мокрая веревка болталась перед глазами, шлепая по щекам при каждом порыве ветра.