Ребята поклялись друг другу не забывать о своем поступке, теперь казавшемся им героическим подвигом; этого они добились в полной мере; более того, история убийства стала передаваться из уст в уста, начала обрастать дополнительными невероятными деталями и спустя весьма короткое время превратилась в самую настоящую легенду. Мальчишки организовали своего рода клуб, в который приняли друг друга на условиях, сформулированных в тайной присяге. Иногда по вечерам они собирались на опушке леса, чтобы отдать дань памяти самой знаменательной пятнице в их жизни. Главной целью этих сборищ было поддержание воспоминаний о случившемся в должной боевой форме. Вспоминали ребята каждый свой шаг, каждое движение; всякий раз они подробно пересказывали друг другу, как один из них швырнул в голову учителя здоровенный камень, отчего тот упал на землю как подкошенный; вспоминали, естественно, и приготовленную заранее веревку со скользящим узлом, вспоминали, как залезали на дерево, как набрасывали петлю на шею все еще лежавшего без чувств учителя; хорошо запомнился им и тот миг, когда он, уже вздернутый, вдруг открыл глаза и забился в предсмертных конвульсиях. Члены этого тайного общества решили обозначить свою принадлежность к братству маленьким кружочком белой ткани, нашитым на левый рукав форменной школьной куртки. Вскоре весь поселок оказался в курсе сакрального смысла, приписываемого этому знаку. Знал об этом и Рольф Карле, душа которого разрывалась между благодарностью к убийцам, освободившим его от мучителя, и унизительной необходимостью носить фамилию повешенного, а также в равной степени стыдом за то, что у него самого не хватило решимости и сил ни сделать это самому, ни отомстить убийцам своего отца.

Рольф Карле стал худеть на глазах. Его организм отказывался принимать пищу: стоило ему поднести ко рту ложку, как та превращалась в отцовский язык; со дна тарелки на него смотрели мутные глаза покойника; даже хлеб, казалось, был того же цвета, что и кожа на руках отца. Ночами Рольфа била дрожь, а днем он придумывал разные предлоги, чтобы не выходить из дому; впрочем, чувствовал он себя действительно плохо и страдал от головной боли. Правда, мать заставляла его съедать все, что положено, а потом почти насильно выпроваживала в школу. Он терпел эти мучения двадцать шесть дней. Утром двадцать седьмого дня, увидев на перемене пятерых своих товарищей по школе с одинаковыми метками на рукавах, он согнулся пополам от приступа рвоты. Даже когда у него в желудке уже ничего не осталось, позывы не прекратились, и директор, не на шутку встревожившись, вызвал «скорую помощь» из соседнего городка. Рольфа отвезли в больницу, где продержали несколько дней. Все это время его то и дело выворачивало наизнанку. Увидев сына в таком состоянии, госпожа Карле интуитивно поняла, что, несмотря на внешнюю схожесть симптомов, заболевание не имеет ничего общего с обычным отравлением или несварением желудка. Врач, живший в их деревне, — тот самый, который принимал у нее роды и который выдал ей, как вдове, свидетельство о смерти мужа, — предложил матери перевезти мальчика домой. Здесь он внимательно осмотрел Рольфа и прописал ему целый набор каких-то таблеток, а самой госпоже Карле в разговоре по душам посоветовал не слишком переживать по поводу недомогания сына: с его точки зрения, Рольф на самом деле был парнем здоровым и крепким, а этот кризис, несомненно, связан с пережитым потрясением и через какое-то время должен пройти сам собой. Вскоре, заверил доктор госпожу Карле, парнишка снова сможет в полную силу заниматься спортом, а там, того и гляди, начнет всерьез ухлестывать за девчонками.