|
Они горланили свои дурацкие песни, выстроившись в затылок друг другу и сравнительно синхронно вскидывая ноги в некоем подобии танца. Сольный номер отводился карлику, все выступление которого сводилось к проделыванию весьма непристойных манипуляций с молочной бутылкой; другим солистом был уже немолодой господин, исполнявший поистине уникальный номер: он выходил на сцену, поворачивался к публике спиной, спускал с задницы штаны и посредством сокращения мышц заднего прохода выдавливал наружу три предварительно засунутых туда бильярдных шара. Публика хохотала и выражала свой восторг аплодисментами и криками. Тишина в зале устанавливалась, лишь когда Мелесио поднимался на эстраду и начинал петь; пока звучал его голос, публика хранила молчание. Его никогда не освистывали, не выкрикивали обидных шуточек, которыми обычно награждали выступление кордебалета, и относились к нему с уважением, редким для посетителей такого рода заведений. Пожалуй, даже самый бесчувственный и примитивно воспринимающий искусство и развлечения слушатель не мог не понять, что присутствует при выступлении настоящего артиста, работающего с душой. На то время, что он находился на сцене варьете, Мелесио превращался в звезду — сверкающую, желанную и недостижимую. Освещенный театральными прожекторами, ощущая кожей восторженные взгляды публики, он блаженствовал, чувствуя, как сбывается его заветная мечта — быть женщиной. По окончании выступления он возвращался в маленькую неопрятную комнатушку, которую ему выделили в качестве гримерной, и приступал к безрадостному процессу обратного превращения в мужчину. Боа из перьев, повешенное на крючок, напоминало скончавшегося страуса; брошенный на стол парик походил на скальп обезглавленной жертвы, а разноцветные стекляшки, изображавшие драгоценности — добыча с потерпевшего крушение пиратского корабля, — со звоном высыпáлись на латунный подносик. Лосьоном Мелесио снимал слой театрального грима, из-под которого тотчас проступали грубая кожа и мужские черты лица. Он переодевался в мужскую одежду, закрывал за собой дверь и, едва оказавшись на улице, впадал в глубокую тоску. Все лучшее, что в нем было, оставалось там, в тесной гримерке и на сцене. Он шел в кафе Негро, садился за самый дальний столик в углу и ужинал в одиночестве, вновь и вновь вспоминая только что пережитые минуты счастья; затем не торопясь возвращался домой. Он специально шел пешком, причем не по самому короткому маршруту. Нужно немного развеяться после спектакля и подышать свежим воздухом, говорил он; дойдя до дому, поднимался к себе, умывался и ложился в кровать, где подолгу ворочался и смотрел в темноту, пока сон все же не смаривал его.
Когда гомосексуальная тема перестала быть запретной и буквально вырвалась из подполья, у светской публики стало модным посещать голубых, как тогда говорили, в природной среде их обитания. Богатые посетители приезжали в клубы трансвеститов и геев на своих шикарных лимузинах с шоферами и, шумные, как стая попугаев, буквально прокладывали себе дорогу сквозь толпу постоянных клиентов подобных заведений. Эти залетные гости заказывали себе лучшие столики и принимались пить поддельное шампанское, иногда занюхивая его щепоткой кокаина и без устали хлопая всем выступавшим на сцене артистам. Больше всего энтузиазма проявляли женщины — почтенные матроны, происходившие из семей разбогатевших иммигрантов: разодетые в парижские наряды, сверкая копиями украшений, оригиналы которых хранились в их личных банковских сейфах, они с удовольствием приглашали актеров за столики, чтобы чокнуться с ними бокалом шампанского. На следующий день эти дамы приводили себя в порядок, посещая турецкую баню и салон красоты; они не могли позволить себе, чтобы на их внешности сказались последствия употребления некачественных напитков и долгое, далеко за полночь, сидение в прокуренном помещении. И все же овчинка стоила выделки: визитами в подобные заведения можно было похвастаться перед подругами на воскресных встречах в загородных клубах. |
