Изменить размер шрифта - +

Вот А. И. Солженицын пишет статью про Куликовскую битву и тут же наталкивается на недоумение, порой и на агрессию части московских литературных и окололитературных евреев: где же в этой статье показан еврейский руководящий интеллект?! На Куликовом поле их не было? Так зачем вообще про эту битву писать?!

Стоило выйти роману Александра Исаевича «В круге первом», и тут же Померанц написал Солженицыну, что он в «В круге первом» «непоправимо уронил» евреев, что просто требует сделать Герасимовича евреем. Ведь нельзя же допустить, чтобы в романе были «отрицательные» евреи! Это же неприлично! А «то, что Герасимович сделан с русского прототипа, совершенно неважно!» — писал он. И делал вывод: пора, пора Солженицыну приниматься за роман о «благородном, стойком, смелом еврее».

Поражает не только убежденность, что преступления, совершенные евреем, непременно нужно скрывать. Поражает готовность навязывать свое мировоззрение другим, то, как агрессивно вторгается Померанц в авторскую кухню Солженицына, с какими властными окриками требует — мол, пиши, что тебе сказано!

Готовя публикацию о своих лагерных впечатлениях, А. И. Солженицын, естественно, использовал в пьесе свои впечатления от лагеря, причем из четырех омерзительных евреев, захвативших в лагере власть, оставил в пьесе только одного.

И вот многие деятели советской интеллигенции «поставили мне ультиматум, что разорена будет и дружба наша, и предсказывали, что само имя мое будет безвозвратно утеряно и опозорено, если я оставлю в пьесе Соломонова. Почему не сделать его русским? — поражались они. Разве уж так важно, что он — еврей?

Но если это неважно, зачем Бершадер вытеснял Севастьянова? Почему Соломонов не уступил места Шитареву?» [227, с. 50].

«Все это капля в каплю походит на те призывы, что слышали мы с высоких трибун — о неочернительстве, о социалистическом реализме, о том, что не надо вспоминать» [227, с. 50].

Сказанное касается не одного Солженицына. В его книге приводится и пример того, как Л. K. Чуковскую убедили не публиковать своего ответа М. Алигер — ведь если его опубликовать, получилось бы, что еврейка крупно солгала, обелила себя и кое-кого другого, крупно замешанного в преступлениях власти в русофобский период советской истории. А ведь этого же нельзя делать!!! То есть если бы совершали преступления, а потом врали и отмывались бы русские — это ничего, это можно. Но ведь не евреи же!

«И эта осторожная оглядка так внушена нам, что Лидия Корнеевна (Чуковская), имея в виду еврейский вопрос, убежденно сказала мне: „Бывают истины, которых до некоторой поры писатель не имеет морального права касаться“» [227, с. 60].

«Опасное слово!», «Не трогать!», «Нельзя!», «Антисемитизм!» — все эти окрики, запреты, поднятые пальцы, нахмуренные брови… Все это так вбито в сознание россиян двух поколений, что, наверное, уже никогда из них не выйдет. Читаешь хотя бы книгу «Евреи в России и в СССР» и удивляешься, сколько извинений расточено, и по каким несерьезным, ничтожным поводам. Ах, извините, но ведь это непорядочно! Ах, простите, но ведь это расизм… Тысяча извинений, но ведь так все-таки нельзя…

Если бы речь шла о людях любого другого народа, извинений не потребовалось бы: писатель просто не чувствовал бы себя виноватым, осмеливаясь называть вещи своими именами. Тут сказываются слишком долго слышимые окрики, запреты, слишком долго висевшие над сознанием нахмуренные брови, махание указующими перстами. Даже пытаясь вырваться из царства маразма, писатель чувствует себя глубоко неправым, нарушителем важного запрета. Так древний эллин чувствовал себя виноватым, перестав бояться гнева Зевса.

Быстрый переход