В июне Эйнштейн, возможно с подачи увлеченного Россией Эренфеста, стал членом исполкома ассоциации «Друзья новой России»: его там интересовало прежде всего налаживание контактов с русскими учеными. Возможно, он слышал, что в СССР вокруг ОТО развернулась дискуссия в журнале «Под знаменем марксизма». Главный редактор А. М. Деборин назвал ОТО «софистикой, опрокидывающей весь мир»; профессор МГУ А. К. Тимирязев, сын биолога Тимирязева, заявил, что ОТО не соответствует диалектическому материализму. В середине 1920-х годов сформировалась «антиэйнштейновская группа»: А. К. Тимирязев, Н. П. Кастерин, Я. И. Грима, Г. А. Харазов. В защиту Эйнштейна выступили А. Ф. Иоффе, Я. И. Френкель, позднее — Л. И. Мандельштам, И. Е. Тамм, В. А. Фок. (Увы, Ленин не сказал, «за кого» он, — приходилось гадать.) Четкое деление на евреев и неевреев тут вряд ли случайно: «еврейскую науку» недолюбливали не только в Германии.

Несмотря на партийную критику, интерес в России к персоне Эйнштейна был большой, хотя и несравнимый с европейским. 3 ноября 1923 года газета «Гудок» сообщала, что в приложении к ней («Дрезине») «к приезду великого творца относительности» опубликовано интервью «Первые впечатления Эйнштейна о СССР». Масса народу купилась на проделку Булгакова, только что начавшего работать в «Гудке». «Интервью» состояло из трех фраз: «„Дрезина“: „Как вам нравится в СССР?“ Эйнштейн: „Хорошо-о-о!“ Дрезинщики (хором): „Заметьте! Он не сказал „относительно““».

В июле Эйнштейн наконец съездил в Швецию, 11-го произнес нобелевскую речь в Гетеборге в присутствии короля, потом отправился в Копенгаген повидать Бора. Вернулся — узнал новость: Илзе выходит замуж за Рудольфа Кайзера (1889–1964), драматурга, издававшего ведущий литературный журнал Германии «Нойен рундшау». Он пережил это легко: в его любовном уравнении только что появился новый X: племянница Мюзама 23-летняя Бетти Нойман, приехавшая из Австрии, разведенная. Он взял ее секретаршей в свой институт. Их переписка практически неизвестна; по словам Пайса, «в течение нескольких лет Эйнштейн испытывал влечение к молодой женщине» и это были такие чувства, «которые он, возможно, не переживал в обоих браках».

Эдуард поступил в среднюю школу, учился великолепно, славился остроумием, увлекался искусством, «странным» его не считали. Но отец чувствовал: «что-то не то». Гансу Альберту: «Его письма ко мне очень милые, но совершенно не несут отпечатка его личности, а его интересы поверхностны… Он погружен в свои грезы… Трудиться он определенно не стремится, но должны же существовать люди, которым просто доставляет радость мир, созданный Творцом, — возможно, в этом и состоял Его замысел…» Отец считал, что мальчишку испортила мать, просил ее (разумеется, безрезультатно) отослать Эдуарда из дома — если не в Германию, так хоть в Англию. С Гансом опять поссорились: тот сказал, что хочет быть инженером, отца это почему-то рассердило, Ганс написал ему какое-то резкое письмо — оно утеряно, и о его существовании известно лишь из письма Эйнштейна Эдуарду от 25 июня 1923 года: «Он написал обо мне так, как не пишут об отце никогда. Не уверен, что смогу когда-либо поддерживать с ним какие-либо отношения». Ничего, помирились, писали друг другу о политике, науке, только не о личном…

Осенью Эйнштейну как свежеиспеченному лауреату предложили выдвинуть кандидатуру на присуждение премии по физике — он не хотел никого обижать и назвал сразу Дж.