Изменить размер шрифта - +
Поглядел в зеркало и сразу почувствовал раздражение – ну что еще за лихость – и перестал свистеть.

И все же осталось что‑то от этого утреннего ощущения чистоты, и к завтраку он именно «явился». Грета, увидев его, слегка попятилась. А его потянуло к ним, этим троим, и ему самому это новое настроение показалось бесшабашным, он буквально источал, излучал тепло. Почему бы и нет? – подумал он, ведь все только начинается, целуя их по очереди, Грету – после детей, и она радостно засмеялась. Потом спокойно сидел с ними за столом, пил чай, ел яйца, а Грета рассказывала, что среди ночи проснулась, разбуженная чужими голосами, вроде бы кто‑то бродил вокруг дома, должно быть, деревенские парни пытались пробраться к Верене.

Грета начала убирать со стола, приводить все в порядок. Он встал и помог ей. Она все делала быстро, сложила тарелки в посудомоечную машину, смахнула крошки со стола, вытерла капли пролитого молока. Их движения были слаженными, и все вокруг казалось гармоничным, не казалось – было. Мелкая сосредоточенная суета, заполнившая большую пустоту, – так крестное знамение, если осенит им себя хотя бы кто‑то один, наполняет пустую громаду собора. Лашен закурил и взял со стола последнюю вещь – солонку. Внимательно стал ее рассматривать. Спросил:

– Надо еще что‑нибудь сделать?

Грета распрямилась и взглянула на него из‑под прядей, упавших ей на глаза. Дети помчались играть в детскую. Он шагнул к дверям – она мокрыми теплыми руками схватила его запястье и сказала:

– Послушай, я же понимаю!

Дети побежали на улицу – Грете пришлось позвать их, заставить одеться потеплее. Потом они остались наедине – она с ним, он с нею. Ни он, ни она теперь не могли бы встать и включить радио. Он что‑то жевал. Она размешивала сахар в чашке. Оба сидели облокотившись о стол. Она притворялась рассеянной, но все‑таки, если только он не ошибся, ждала разговора. Он предложил поехать куда‑нибудь, погулять с детьми. Она кивнула.

– Может быть, тебе хочется поехать с детьми без меня или вообще одной? Тогда я останусь.

Она затрясла головой, как будто услышала плохую весть, грустно; от каждого его слова она все больше падала духом.

Помолчав она ответила:

– Я хочу забраться под одеяло и читать.

– Ну давай.

– Не получится.

– Мне убраться? Просто скажи «да». Я ведь понимаю. – Он коснулся ее руки.

– Не надо понимать. Господи, почему меня так раздражает то, что ты здесь, что я тебя вижу? Когда тебя нет здесь, я совсем по‑другому к тебе отношусь, и даже люблю тебя.

– Но почему же тебе невыносимо даже смотреть на меня?

Вот теперь она на него посмотрела, правда, с таким выражением, будто потеряла мысль и совершенно не понимает, о чем он говорит.

Он сказал:

– Я не верю, что ты остаешься вот такой, как сейчас, как со мной, безжизненной, когда находишься где‑то в другом месте, когда ты с кем‑нибудь другим.

– Это правда, – сказала она. – Тогда я другая, в самом деле, другая, с кем я – тогда вообще не важно. И я сама не могу этого понять.

И опять настало молчание, он ногтем чертил линии на скатерти. Подобный разговор невозможно продолжать, да и зачем? Ни к чему. Однажды она сказала, наверное, все дело в том, что ей не хватает мужества, решимости по‑настоящему, заранее предвидя все последствия, разбить наконец здание их совместной жизни, тем более что камни и так уже расползаются, и перечеркнуть пустую фразу, что они все еще пара. Если случалось, что во время таких объяснений к ним прибегали дети, то безысходность подавляла невыносимо, и они умолкали, молчание длилось бесконечно долго, пока, собравшись с силами, они не выходили из оцепенения. А если неожиданно кто‑то приходил в гости, они бросались встречать их радостно и суетливо, спасаясь этими хлопотами.

Быстрый переход