|
В голове роились тысячи планов, как на сегодняшний день, так и на необозримое будущее. Брился Антон Варфоломеевич с особым упоением и тщательностью. Он будто заново народился на свет - юный и наполненный желаниями, нетерпеливый и упругий, как мячик. Он был готов ко всему, к любым передрягам и трудностям, невзгодам и бедам, но больше всего он был готов к взлету на новые, неведомые вершины, и ничто в этом сладостном полете не могло бы придержать его, остановить или хотя бы расстроить. Все чудесно и распрекрасно! Эх, жизнь-житуха, надо бы лучше, да некуда!
В это время сквозь звуки бесконечной песни прозвучал искаженный хрипами и расстоянием голосок: - Вам же звонят! Чего не открываете! Антон Варфоломеевич отложил бритву и, не отдавая себе отчета, воскликнул бодро: - Бегу, бегу! И направился в прихожую как и был - в пижаме, с полотенцем на шее, бодрый, веселый, напевающий. - Кто там? - спросил он громко. А рука уже крутила замки. - Почта, - откликнулся тоненький старушечий голосок. - Момент! Антон Варфоломеевич распахнул дверь, заранее широко и белозубо улыбаясь. На пороге стоял окопник в длиннополой грязно-серой шинели с винтовкой за спиной и самокруткой в узловатой руке. Лицо у него быле морщинисто и добродушно, рыжая недельная щетина делала его округлым, даже благообразным. - Непорядок, гражданин! - произнес окопник с укоризной. Разве так делают? У Баулина челюсть отвисла. Но в замешательстве он пребывал недолго. Резко развернувшись, Антон Варфоломеевич бросился было к дверям в спальню. Он уже коснулся почти ручки... Но двери раскрылись сами. Из спальни вышел пожарник в робе и сверкающей, ослепительно надраенной каске. Он сразу же ухватил Антона Варфоломеевича за ворот пижамы и покачал головой: - Сбежать, стало быть, хотел? И-эх, интеллигенция еще! Баулин рванулся, оставил воротник в цепкой руке. Надо было спасаться! Он с разбегу ворвался в гостиную, сбив с ног каких-то двух типов, и вспрыгнул на подоконник. Следующее движение принесло боль - окно было зарешечено, и он сильно ударился о чугунные прутья. Послышался звон битого стекла, посыпались осколки. Вцепившись руками в прутья, вжавшись всем телом в решетку, Антон Варфоломеевич стоял на подоконнике и вглядывался в то, что было за окном. Никакого солнца! Никакого лета, щебета, разноголосицы детсадовцев! Сумрачная, свинцовая пелена застила все в трех-четырех метрах. Накрапывал мелкий дождь. И пахло помойкой. Где-то внизу орала кошка, словно с нее обдирали кожу. Да каркали в отдалении вороны, не поделившие наверняка какой-нибудь тухлятины. Решетка не поддавалась. Но Антон Варфоломеевич боялся оглянуться назад. И все рвал и рвал на себя прутья. Из-за пелены вдруг выплыла фигура Ивана Иваныча в робе и, как тогда, в зале, погрозила пальцем. "Иуда! - послышалось Баулину. - Хе-хе-хе!" Иван Иваныч пропал. И его место занял масленоглазый усач. Он был без кляпа, но по-прежнему связанный и возбужденный. - Что дэлать, уважаэмый, - проговорил он сокрушенно, надо. Надо! Вид у усача был совершенно безумный. Но голос его звучал твердо: - Наука трэбуэт жэртв! Антон Варфоломеевич обернулся. Румянолицый, одетый в теплое твидовое пальто, с зимней кроличьей шапкой-ушанкой на голове, кивал. Человек в черной куртке и пенсне разводил руками. На выходе маячила краснорубашечная фигура. Но подойти ближе явно не решалась. - Порядочные люди так себя не ведут, уважаемый Антон Варфоломеевич, - проговорил румянолицый и зябко поежился. Публика собралась, народ, можно сказать, все люди-то уважаемые... А вы? Даже приговора не выслушали! Да кто ж так поступает?! - Утопить его в нужнике, и дело с концом! - донеслось из коридора. - Не-ет, придушить контру надо! Антон Варфоломеевич покорно спрыгнул вниз. Подошедший пожарник при помощи окопника натянул на него какое-то длинное, неудобное одеяние и крепко связал за спиною рукава. |
