– Все шутишь, Максик, – подходя с ружьем под мышкой, с легкой укоризной произнес Школьников. – Все шалишь. А я – пожилой человек. Нервишки у меня уже не те, что прежде, да и сердце пошаливает. Не ровен час, шандарахну промеж глаз вот из этой штуки, – он любовно похлопал ладонью по красному дереву приклада, – или самого с перепугу кондратий хватит… Что тогда делать-то будешь? На Вадика работать?

– На Вадика работать – себя не уважать, – сдержанно ответил Караваев, пожимая огромную и обманчиво мягкую ладонь своего босса. – Я по тюрьме не скучаю, Владислав Андреевич, а ваш Вадик как раз из тех, по ком она плачет. А если он завалится, то многих за собой утянет.

– И тебя? – не скрывая иронии, спросил Школьников.

– Ну, меня утянуть не так-то просто, – скромно улыбнулся Караваев. – Вы же знаете. И почему – вы тоже знаете. Потому-то я предпочитаю работать не с Вадиком, а с вами.

– Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна, да все не впрок, – со вздохом процитировал Школьников.

– Ив сердце льстец всегда отыщет уголок, – закончил цитату подполковник. – Право, Владислав Андреевич, я даже не знаю, что вам на это ответить. Если вы обо мне такого мнения…

– Ладно, ладно, – проворчал Школьников. – Давай отбросим эти реверансы и поговорим о деле. Или ты сначала хочешь пострелять?

– Благодарю, – вежливо, но твердо отказался Караваев. – Я действительно приехал по делу. Видите ли, до сдачи объекта остается не так уж много времени…

– Ну, это ты, положим, слегка загнул, – беря его под локоть свободной рукой и ненавязчиво увлекая к огневому рубежу, добродушно проговорил Владислав Андреевич. – Раньше осени с этим никому не управиться. Тем более Вадику.

– Мне кажется, он что-то учуял, – сказал Караваев. (Это была чистая правда: не учуять опасности после получения той бандероли мог разве что мертвец.) – Во всяком случае, он начал форсировать работы. Боюсь, что второпях этот парень наделает ошибок, последствия которых придется расхлебывать нам с вами.., точнее, вам. Я, конечно, помогу, чем смогу, но швыряться калом будут в вас, Владислав Андреевич.

– Гм, – сказал Школьников, останавливаясь у огневого рубежа, обозначенного вытоптанной проплешиной посреди травянистой лужайки. – Извини за дотошность, но в чем выражается эта его спешка?

– Он слишком прямолинеен, – отходя немного в сторону, чтобы не мешать стрельбе, сказал Караваев. – Сует взятки направо и налево, хлопает людей по плечам… Ну вы знаете эту плебейскую манеру: мы же свои люди, друг друга понимаем, ты мне, я тебе… Однажды он хлопнет по плечу не того, кого следует, и его возьмут в работу. Я изворачиваюсь, как карась на сковородке, но вечно это продолжаться не может. Он слишком активен. Я боюсь, что за ним не услежу, и не вижу способа его притормозить.

– А говорить ты с ним не пробовал? – поинтересовался Школьников, зачем-то осматривая затвор винтовки, словно за время их разговора там могло что-то испортиться.

– Говорить? Пробовал.

– Ну и что он?..

– Что он отвечает? Именно то, что должен отвечать: ты, старик, занимайся своим делом, а я буду заниматься своим.