— Что с тобой, государь мой? — спросила Марфинька.

   — Да ничего, милая.

   — Но я вижу, что ты чем-то озабочен. Скажи, пожалуйста.

   — В стрелецких полках что-то происходит. Но я чувствую, от меня скрывают: что?

   — Может, тебе кажется.

   — Нет, нет. Я же по Языкову вижу, мнётся, мямлит, и как я понял, даже в полку пыжовском не был. Ежели узнаю, что лукавит, прогоню от себя.

   — Ну что уж ты так, государь? Если что и скрывает, то твоей же пользы ради.

   — Не нужна мне такая польза. Я один за державу ответствен и должен знать всё. Пожалуйста, милая, пошли утром пораньше своего брата Фёдора за князем Василием Васильевичем, пусть придёт. Этот не станет скрывать.

Голицын пришёл утром и на вопрос Фёдора: «Что в стрелецких полках?» — отвечал прямо:

   — Плохо, государь. Полк Грибоедова взбунтовался.

   — А Пыжовский?

   — В Пыжовском со вчерашнего дня волнения. И Долгорукий ещё подлил масла в огонь, велел высечь полкового челобитчика.

   — Старик выжил из ума.

   — Надо было давно убрать его из Стрелецкого приказа, государь.

   — Жалко было. Воин заслуженный. А грибоедовцы что требуют?

   — И в этом полку командир неугоден. Грибоедов жестоко избивал своих стрельцов батогами, мало того, захватил их огороды под свои овощи, заставлял работать на себя, строить ему хоромы, вычитал у них деньги из жалованья и много других злых дел творил в полку, государь.

   — Это что ж творится-то, Василий Васильевич? Помню, и после Чигиринского похода ему указывалось на злоупотребления. Я же тогда дал ему два поместья в кормление. Почему же он ещё и у стрельцов землю отбирает?

   — От жадности, государь.

   — Не припомню, где я ему выделил-то, — спросил царь, мрачнея от гневных мыслей. — Я запамятовал.

   — В Вяземском и Рязанском уездах, государь.

   — Соответствует ли всё, что ты сказал, действительности, князь?

   — Да, государь. Всё это указано в челобитной, которая подписана не только рядовыми стрельцами, но и сотниками, пятидесятниками и десятниками. Грибоедов обнаглел, государь.

   — Так, Василий Васильевич, мой указ по Грибоедову: звания полковника лишить, поместья отобрать, сослать в Тотьму. Но пред тем вывести с полком к Лобному месту, зачитать вины и бить в присутствии стрельцов кнутом до тех пор, пока они, рядовые, не скажут: довольно. А что с Пыжовым? Языков сказал, что его оклеветали.

   — Нет, государь, Пыжов воровал из жалованья стрельцов.

   — Ему то же самое от меня — кнут, пока стрельцы не попросят: довольно. Всё!

Фёдор Алексеевич откинулся в изнеможении на подушку, прикрыл глаза, видимо, такое жестокое решение не легко далось ему, отняло много сил. Голицын постоял, ожидая пока Фёдор отдышится, потом, помедлив, спросил негромко:

   — А кого приказать на место Грибоедова, государь?

   — А есть у тебя кто? — спросил, не открывая глаз, Фёдор.

   — Есть, государь.