|
Ни следа от прежних споров и дискуссий – лишь двум-трем счастливчикам удалось позабыть обо всем на свете, погрузившись в Уоллеса . Даже Сифону пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы не поступиться своими принципами самосовершенствования и самообразования, но он умел так устро-иться, что именно горечь становилась для него источником наслаждения, эдаким пробным камнем силы характера. Остальные делали на ладошке холмики и ямки и разухабисто дули в ямки – эх, эх, ямки, горки, ямки, горки. Преподаватель вздохнул, заглушил, взглянул на часы и заговорил: – Великим поэтом! Запомните это, ибо важно! Почему любим? Ибо был великим поэтом. Ве-ликим поэтом был! Лентяи, неучи, я ведь добром вам говорю, вбейте это хорошенько в свои головы – итак, я еще раз повторю, господа: великий поэт Юлиуш Словацкий, великий поэт, возлюбим Юлиуша Словацкого и восхитимся его стихами, ибо был он великим поэтом. Запишите тему домашнего сочинения: «Почему в стихах великого поэта Юлиуша Словацкого живет бессмертная красота, которая вызывает восторг?» Тут один ученик нервно завертелся и заныл: – А если я вовсе не восхищаюсь? Вовсе не восхищаюсь? Не интересно мне! Не могу прочесть больше двух строф, да не интересно мне это. Господи, спаси, как это восхищает, когда меня не вос-хищает? – Он вытаращил глаза и осел, словно погружаясь в какую-то бездонную пропасть. Этим на-ивным признанием учитель чуть не подавился. – Тише, Бога ради! – цыкнул он. – Яставлю Галкевичу кол. Он меня хочет погубить! Галкевич, видимо, и сам не понимает, что он такое сказал? ГАЛКЕВИЧ Но я не могу понять! Не могу понять, как это восхищает, если не восхищает. ПРЕПОДАВАТЕЛЬ Как это может Галкевича не восхищать, если я тысячу раз объяснял Галкевичу, что его восхи-щает. ГАЛКЕВИЧ А меня не восхищает. ПРЕПОДАВАТЕЛЬ Это твое личное дело, Галкевич. По всему видно, ты не интеллигентен. Других восхищает. ГАЛКЕВИЧ Но, честное слово, никого не восхищает. Как может восхищать, если никто не читает, кроме нас, школьников, да и мы только потому читаем, что нас силой заставляют… ПРЕПОДАВАТЕЛЬ Тише, Бога ради! Это потому, что немного людей по-настоящему культурных и на высоте… ГАЛКЕВИЧ Да культурные тоже не читают. Никто. Никто. Вообще никто. ПРЕПОДАВАТЕЛЬ Галкевич, у меня жена и ребенок! Ты хоть ребенка пожалел бы! Не подлежит сомнению, Гал-кевич, что великая поэзия должна нас восхищать, а ведь Словацкий был великим поэтом… Может, Словацкий тебя и не трогает, но ведь ты, Галкевич, не скажешь, что душу твою не пронзают насквозь Мицкевич, Байрон, Пушкин, Шелли, Гете… ГАЛКЕВИЧ Никого не пронзает. Никому до этого дела никакого нет, на всех они скуку наводят. Никто не в состоянии больше двух или трех строф прочитать. О Боже! Не могу… ПРЕПОДАВАТЕЛЬ Галкевич, это непозволительно. Великая поэзия, будучи великой и будучи поэзией, не может не восхищать нас, а стало быть, она захватывает. ГАЛКЕВИЧ А я не могу. И никто не может! О Боже! Обильный пот оросил лоб преподавателя, он вытащил из бумажника фотографию жены с ре-бенком и пытался тронуть ими сердце Галкевича, но тот лишь твердил и твердил свое: «Не могу, не могу». И это пронзительное «не могу» растекалось, росло, заражало, и уже из разных углов пополз шепот: «Мы тоже не можем» – и нависла угроза всеобщей несостоятельности. Преподаватель ока-зался в ужаснейшем тупике. В любую секунду мог произойти взрыв – чего? – несостоятельности, в любой момент мог раздаться дикий рев нежелания и достичь ушей директора и инспектора, в любой миг могло обрушиться все здание, погребя под развалинами ребенка, а Галкевич как раз и не мог, Галкевич все не мог и не мог. |
