Светлана Тулина. Ференциата, будь человеком!
Не люблю оборотней. Припереться в неурочный час — и трезвонить так, словно хотят разбудить всех мертвецов на Старом кладбище. Они бы и в дверь молотили, как раньше — да только вот года два назад я украсила ее серебряной инкрустацией. И воняют… Терпеть не могу этот запах. — Проверка! — пролаял тот, что покрупнее. — Документы! Личный досмотр! И осклабился, шаря по моей фигуре увлажнившимися глазами и одновременно пытаясь протиснуться в прихожую. Даже лапу в щель просунул, паскуда. Но тут же отдернул, взвизгнув, заскулил жалобно, вылизывая обожженное место — цепочка, которую я накинула прежде, чем открыть дверь, была серебряной. Не люблю оборотней.
Вот как раз за это — и не люблю. За хамство и тупость, помноженные на тупость и хамство. И за полное неумение владеть собой — до полнолуния больше суток, а он уже на взводе, аж трясется весь. И скулит противно. Поделом. Если я обхожусь без прислуги и сама открываю дверь поздним визитерам — это вовсе не значит, что я беззащитна и всяким-разным можно тянуть лапы, куда не просят. Снимаю цепочку и выхожу в полосу лунного света. Хорошо, что нет облаков, иначе пришлось бы зажигать фонарь, чтобы разглядели как следует, лишняя суета. Сейчас же мне достаточно слегка приподнять лицо и улыбнуться во все тридцать два, безупречно ровных и ослепительно белых… Обожженный оборотень забывает про травму, панически взвизгивает и кубарем слетает с крыльца. Очевидно, новенький — местные все меня знают. Это я удачно. Новеньких надо сразу ставить на место, а то потом проблем не оберешься. Второго я даже вроде как узнаю, запах знакомый, чуть отдающий металлом — кажется, он из оружейников. Держится получше, но и его отшатывает. Это хорошо. Боится — значит, уважает. И мозги вроде не совсем луной отбило. С ним и будем разговаривать. — Проблемы? Обычно после моей улыбки все вокруг спешат заверить, что никаких проблем. Этот же мнется, стягивает с лобастой башки потертую шляпу, вздыхает. Начинает издалека. — Горожане обеспокоены, мэм… — Н-да? И какое же мне до этого может быть дело? Снова улыбаюсь. На этот раз он даже не вздрагивает. Надо было все-таки зажечь фонарь, в его свете моя нынешняя кожа приобретает очень эффектный оттенок. Как же его зовут, этого оружейника?.. — В городе пропадают дети, мэм. Вчера исчезла дочка мисс Элизабет, и ее нигде не могут найти… Смотрю на него в упор. Он отводит глаза, мнется, но не уходит. Не верю, что этот самозваный патруль заявился ко мне в такое время из-за подобной ерунды. Но если тебе не хамят в лицо — приходится тоже быть относительно вежливой. — Насколько я помню, дочке Рыжей Эл уже семнадцать? — Почти, — уточняет он. — Ранняя девочка. Если не ошибаюсь, то, начиная с последнего новолуния, ее еженочно видели в обществе некоего вольного стрелка-виверра… Март месяц, чего вы хотите от молодежи… Стрелка, кстати, нашли? — Нет, мэм… — А искали? Он снова мнется, вздыхает, теребит шляпу. Понятно. Зачем искать простые причины, если рядом живу я, такая удобная и все объясняющая? Добавляю в голос задумчивости, говорю в пространство: — Знаете что, Клаус… — имя оружейника вспомнилось очень кстати. — А ведь я еще не использовала лицензию этой недели. И теперь вот думаю — прогуляться, что ли, сегодня днем? Поискать самых рьяных… — Я не виноват! — срывается в истерику молодой, распластываясь по ступенькам. — Я не при чем! Госпожа! Я не знал! Не надо, Госпожа, пожалуйста, я больше никогда… В глазах у него страх и ненависть. |
