Той ночью, едва услышав по телефону голос Уэсли, я сразу поняла, что случилось что-то ужасное. Он путано объяснял про взрывы на лондонском вокзале, про то, что Марк оказался рядом с бомбой, случайно, что не он был мишенью и что он погиб. Горе обрушилось на меня как припадок, сотрясавший все мое существо. Подобного чувства опустошенности я не испытывала даже после смерти отца… Впрочем, тогда я была слишком мала и не могла полностью все осознать. Стоя рядом с рыдавшей мамой, я чувствовала только какую-то потерянность.

— Все будет хорошо, — произнес Уэсли и налил мне выпить.

— Хоть что-нибудь еще известно?

— Нет, Кей, ничего. Вот, это тебе поможет. — Он протянул мне стакан с неразбавленным скотчем.

Будь у меня под рукой сигарета, я закурила бы не задумываясь — просто сжала бы в губах и поднесла зажигалку. И плевать на все зароки не возвращаться к дурной привычке.

— А кто ее лечащий врач, не знаешь? Где у нее травмы? А подушки безопасности сработали?

Уэсли снова начал массировать мою напряженную шею, не говоря ни слова — он уже ясно дал понять, что больше ничего не знает. Я залпом выпила скотч — сейчас мне это было просто необходимо.

— Значит, я тогда утром полечу, — произнесла я.

Его пальцы поднялись выше, к затылку, забрались в волосы. Я почувствовала приятное расслабление. Не открывая глаз, я начала рассказывать, чем занималась сегодня: как ездила в больницу к Моту, как отправилась на Радужную гору, как встретилась с Деборой и Кридом. Передала слова Линдси о том, что Эмили Стайнер, возвращаясь с собрания молодежного клуба, шла не по короткой дороге вдоль озера.

— У меня просто сердце разрывалось, когда он говорил, — я как будто увидела все своими глазами, — продолжала я, вспоминая дневник Эмили. — Они с Реном уговорились встретиться пораньше, только он, конечно, не пришел, а потом за весь вечер ни разу не взглянул в ее сторону. Она наверняка еле высидела до конца собрания и убежала первой, никого не дожидаясь, — не хотела показывать всем свою боль и унижение. По дороге наткнулась на Крида, который заметил, что девочка чем-то расстроена, и проследил, чтобы она благополучно добралась до дома. Линдси любил ее издалека, как она Рена. А теперь она мертва, убита, замучена. Страдания любящих, которым не отвечают взаимностью, как будто переходят от одного человека к другому.

— Так и происходят убийства.

— Где Марино?

— Не знаю.

— Он ищет не там, где надо, и сам прекрасно это осознает.

— По-моему, между ним и Денизой Стайнер что-то есть.

— Тут и сомнений быть не может.

— Его несложно понять. Он одинок, с женщинами не везет — с тех пор, как от него ушла Дорис, у него не было даже намека на отношения. А ей сейчас просто необходимо надежное мужское плечо. Израненное самолюбие на такие вещи отзывчиво.

— Кажется, она к тому же довольно обеспеченная женщина.

— Да.

— Но откуда у нее деньги? Ее покойный муж, если я не ошибаюсь, работал учителем.

— Насколько я понимаю, он происходил из богатой семьи — они занимались нефтью или еще чем-то на Западе. Кей, тебе придется дать подробные показания о твоем разговоре с Кридом Линдси. И подозрения в его адрес, боюсь, только усилятся.

Это было очевидно.

— Я понимаю твои чувства, Кей. В то же время твой рассказ нисколько меня не успокаивает. Мне, например, не нравится, что Линдси следовал за Эмили с выключенными фарами, что знал, где она живет, что был хорошо осведомлен о ее школьных делах. Однако больше всего меня тревожит его появление на месте, где обнаружили тело, и оставленные там леденцы.

— А как же фрагменты кожи у Фергюсона в морозильнике? Как сюда вписывается Крид Линдси?

— Все очень просто.