И только потом, уже за полночь, уставшая и обессиленная от танцев и музыки, я вспоминала о том, кто мой хозяин, и возвращалась в его объятия. Принц в теплых санях вез меня в парижский замок Тампль, укромное любовное гнездышко, и там, в спальне, озаренной мягким светом, под треск дров в камине я позволяла графу делать со мной все, что захочется.

Об этих ночах, наполненных страстью, кипением крови и любовными стонами, я старалась не думать. При всем том, что граф, бывало, доставлял мне наслаждение, они вызывали у меня тягостное чувство. Я никогда не могла избавиться от мысли, что он считает меня игрушкой. Даже мое своеволие, дерзость, непредсказуемость его забавляли, как позабавила бы какая-нибудь дерзкая песенка райской птички, посаженной в клетку. Он никогда не заботился о том, что у меня в голове. Я не скучала с ним, все время веселилась, развлекалась, порхала по жизни, как легкокрылая бабочка, и все же в глубине души понемногу вырастал, поднимал голову мой маленький настойчивый критик, и я не могла не думать о том, что живу крайне глупо. Этой глупости, бесцельности, полнейшей нелепости жизни не заглушали даже старания моего любовника-эпикурейца, всецело направленные на развлечения. Иногда мне казалось, что все дело в том, что я не люблю его. И тогда я хотела его бросить.

Я полагала, что тогда сразу почувствую себя легко и свободно. Полагала и в то же время сомневалась в этом. Потом приходило время возвратиться в Версаль, побыть рядом с королевой, поприсутствовать на балах… Тягучесть, размеренность придворной жизни, от которых даже Мария Антуанетта хотела освободиться, угнетали меня. И мне снова казалось, что граф д'Артуа все-таки лучше, интереснее, веселее, чем все остальные. Другие вообще не заслуживали моего внимания.

2

Была первая половина февраля 1787 года. Положение в стране становилось все тревожнее. Однако снег растаял, в стеклах Версаля отражалось солнце, и казалось, что началась весна. Сочтя это за добрый знак, директор Оперы увеличил количество развлекательных балов и маскарадов.

И однажды произошло нечто ужасное. В самый разгар веселья, когда все гости только-только начали входить во вкус, к Опере явилась толпа рабочих из предместья Сент-Антуан. Они запрудили бульвар вплоть до заставы Сен-Мартен, громко кричали, забрасывали Оперу камнями и гасили иллюминацию.

Была вызвана полиция, которая разогнала это сборище и восстановила порядок. Правда, еще до этого друзья принца вывели меня через черный ход, посадили в карету и увезли из Парижа. Все в Версале находили, что этот город в последнее время становится слишком опасным.

Я шла из галереи в тронный зал; мне по дороге попался маркиз де Лафайет, знаменитый герой войны североамериканских штатов против Англии.

– Господин маркиз, – сказала я, обращаясь к нему, – вот-вот начнется заседание Королевского совета. Граф д'Артуа просил вас быть.

– Меня, мадемуазель?!

Я едва сдержала улыбку: Лафайету было прекрасно известно, что ни один из членов королевской семьи не испытывает к нему симпатии.

– Да, вас.

– Я тотчас буду, мадемуазель.

– Я предпочла бы, чтобы вы отправились со мной.

– С удовольствием.

Он предложил мне руку и любезно последовал за мной в тронный зал. Я не знала, зачем маркиз понадобился принцу крови. Снова какие-то интриги, заговоры в пользу Пруссии… Или, может быть, граф д'Артуа, приблизив к себе Лафайета, просто хочет насолить королеве, которая этого «героя двух миров» терпеть не могла.

Я заняла свое место за спиной королевы, как и подобает фрейлине. Мария Антуанетта еще до начала Совета начала скучать. Если бы не просьба короля, она бы предпочла этому собранию простую прогулку к пруду Швейцарцев.

– Его величество Людовик XVI, король Франции и Наварры!

Лакей в золоченой ливрее поспешно распахнул перед королем обе створки дверей.