Здесь, впрочем, жизнь и искусство расходятся: сказать про Скотта, что его любовь к Шейле закончилась ничем, нельзя. Наоборот, с появлением Шейлы его жизнь, как уже говорилось, приобрела новый смысл, сильно поменялась, и это при том, что он продолжает время от времени видеться с Зельдой и даже совершает с ней короткие и, как правило, непереносимые для обоих поездки; бывает, эти встречи с женой задумываются Скоттом в пику Шейле, с желанием ее проучить. Кончаются же тем, что Фицджеральд привязывается к подруге еще больше, а Зельду хочет видеть еще меньше, хотя свои обязательства перед ней выполняет исправно. Депрессия, недовольство собой, неуверенность в себе, впрочем, никуда не девались, тут Шейла бессильна. Человеку, который пишет (как написал Скотт в «Крушении»): «Когда на душе беспросветная ночь, на часах всегда три утра», — при всем желании не поможешь. После очередной ссоры Фицджеральд, решив с Шейлой расстаться, чистосердечно признался: «Я любил тебя, насколько был способен, но что-то, к несчастью, не сложилось. Причину нашей ссоры долго искать не придется. Это — я. Я не гожусь для человеческих отношений. Я хочу умереть, Шейла, и умереть по-своему…»

Да, Шейле, которая, в отличие от своего друга, для человеческих отношений годилась вполне, повезло, скажем прямо, меньше, чем Скотту. Когда они встретились, она при всем своем прагматизме и дальновидности едва ли подозревала, что «этот тихий, молчаливый человек» далеко не всегда так же тих и молчалив, как при первом знакомстве; совсем скоро она убедится, что первое впечатление обманчиво. А в книге «Истинный Скотт Фицджеральд» повторит то, что было известно всем, Фицджеральда знавшим. Знавшим в разные годы, в 1930-е — особенно. Напишет, что в ее жизни был, собственно, не один, а два Скотта: «Один был добрый, другой — жестокий. Один — взрослый, другой — так ребенком и оставшийся. Один хотел, чтобы его любили, чтобы им восхищались; другой — чтобы его ненавидели. Один стремился к тому, чтобы людям было хорошо; другой кромсал людей на части. Один заботился о своем здоровье; другому на собственное здоровье и благополучие было наплевать. Один Скотт был заботливым мужем и любящим отцом; другой — жену угнетал, а дочь преследовал нескончаемыми нотациями».

Шейла, впрочем, не жалуется. Ей меньше всего хочется изобразить любимого человека пьяницей и тираном или, наоборот, несчастным, больным, изверившимся и всеми брошенным стариком, страдающим туберкулезом и хронической бессонницей, а себя — лишь сиделкой при нем. Меньше всего хочется, чтобы подумали, будто она сошлась со Скоттом из жалости. Итог ее воспоминаний о Фицджеральде сводится к одной, довольно банальной, типично «мемуарной» мысли: жилось с ним трудно, но я благодарна судьбе.

Жилось с ним, и правда, нелегко. Напивался по любому поводу. Нелады со сценарием или с соавторами — пьет; приезжает в Лос-Анджелес 38-летняя Джиневра Кинг, к тому времени жена мультимиллионера, — тоже пьет: старая любовь не ржавеет. О чем, кстати сказать, свидетельствует и рассказ тех лет «Три часа между рейсами», где герой, Дональд Плант, сравнивает свою юношескую любовь с засевшей в сердце «здоровенной занозой». Поссорился со Скотти — опять же пьет. А напившись, превращается в зверя: сквернословит, распускает руки, ругает всех вокруг, Шейлу в первую очередь, последними словами, набрасывается с кулаками на коридорного в отеле, срывает вешалки и зеркала, швыряет об стену посуду, лезет в драку, идет купаться прямо в одежде. Или превозносит свое прошлое, выставляет напоказ свои пьяные подвиги, во всеуслышание хвастается своими любовными победами (к слову сказать, немногочисленными).