|
— Благодаря этому читатели могут смотреть на происходящее с более высокой точки, чем та, которая доступна героям». Свидетеля описываемых событий, своего рода посредника между героями романа, его автором и читателем, роднит с Фицджеральдом многое. Когда Ник погружается в невеселые воспоминания о Нью-Йорке, где «топчутся у витрин, чтобы как-нибудь убить время, бедные молодые клерки». Когда вспоминает о том, как «тоска сжимала мне сердце» и «мне представлялось, что я тоже спешу куда-то, где ждет веселье», где «я могу разделить чужую радость», — нам вспоминается Скотт Фицджеральд, каким он был в начале 1919 года, ничто не сулило ему тогда ни веселья, ни радостей. Нью-Йорк веселится, а у него сплошные несчастья. Помолвка расстроилась, работы нет, денег, соответственно, тоже, роман издателю не подошел. Ник столь же мечтателен, как и юный Фицджеральд; и тот и другой реальный мир ставят ниже мира фантазии: «Никакая ощутимая реальная прелесть не может сравниться с тем, что способен накопить человек в глубинах своей фантазии». Есть, однако, между рассказчиком и автором одно различие; одно — но существенное. В отличие от эмоционального — душа нараспашку — Фицджеральда Ник Каррауэй проявляет завидные сдержанность и терпимость. Что ж, положение посредника обязывает, ведь в противном случае Ник не мог бы исполнять роль повествователя. Не будь он сдержан и терпим, «никто не стал бы поверять мне свои тайные горести».
Воспроизведена в романе и безудержная богемная жизнь Фицджеральдов в начале 1920-х годов. В стиле жизни разбогатевшего, гостеприимного Гэтсби и его многочисленных гостей, которые пользовались его гостеприимством «с простодушной непосредственностью», и не только Гэтсби, но и Бьюкененов, мы без труда узнаём залихватскую атмосферу «века джаза» («однова живем»!). Атмосферу, в которой Скотт и Зельда чувствовали себя как рыбы в воде и которая так удалась Базу Лурману, режиссеру голливудской экранизации романа 2013 года. Так и видишь, как Фицджеральды на хозяйском «роллс-ройсе», который по субботам и воскресеньям превращался в рейсовый автобус, подъезжают вечерами к роскошному, с «феодальным силуэтом» особняку Гэтсби в Ист-Эгге. К особняку, где «огни тем ярче, чем больше земля отворачивается от солнца», где оркестр играет «золотистую музыку под коктейли», а «смех становится все свободнее, все расточительнее». Где не ждут приглашения — «туда просто приезжают, и всё», приезжают разделить «калейдоскопическое веселье» — плескаться в бассейне, танцевать и пить до упаду, играть в прятки и в «море волнуется». Многое у Фицджеральдов — нельзя не признать — позаимствовал не только благородный Гэтсби, но и Бьюкенены, которые «ломали вещи и людей, убегали и прятались за свои деньги, за свою всепоглощающую беспечность». Всепоглощающая беспечность, за которую прячутся от жизни, — какие точные и безжалостные слова нашел автор для выражения того существования, которое он сам вел в 1920-е годы! Было бы, впрочем, существенным упрощением считать «Великого Гэтсби» всего лишь «романом с ключом», довольствоваться поиском прототипов, как в случае с первыми двумя книгами писателя. «Великий Гэтсби» — не о судьбе Фицджеральдов. И даже — не о «веке джаза», и не о судьбе потерянного поколения. «Великий Гэтсби» — о мечте. Той самой, что в виде юной волшебницы являлась во сне «состоятельному, безнадежно женатому, прозаическому» Бэббиту, воплощению «стопроцентного американизма», в одноименном романе Синклера Льюиса. Поначалу в Джеймсе Гетце, сыне фермеров из Северной Дакоты, простом рыбаке, «промышлявшем добычей съедобных моллюсков», потом стюарде на яхте миллионера, потом лейтенанте, влюбленном в луисвилльскую красотку, которая так его и не дождалась, променяла любовь на деньги, «звеневшие в ее нескромном голосе», — не было ничего «великого». |
