– Прошу вернуть мне корову.

– Вы принесли деньги, дама де Клери? – безмерно удивился интендант, подняв на меня взгляд.

– Лучше! Я принесла документ, заверенный мэтром Бассиньи, удостоверяющий то, что замок Лансель был продан герцогу де Санси. Как полагается, со всеми долгами. Таким образом, вы можете требовать налог на владение замком с нового хозяина.

Блёклые глаза интенданта с красными от напряжения прожилками прищурились. Он придвинул к себе бумагу, внимательно прочёл и положил на неё тяжёлую ладонь. Вздохнул. Ответил нехотя:

– Что ж, как ни крути, тут всё верно.

– Значит, я могу получить своё имущество?

Ещё один вздох. Как же интенданту не хотелось отдавать забранное! Но пришлось. Он черкнул на куске пергамента несколько слов, поставил размашистую закорючку подписи и взялся за воск. Нагрев кусочек над свечой, капнул на бумагу и поставил оттиск печаткой, болтавшейся на мизинце левой руки.

– Вот, возьмите. Мой слуга отдаст вам корову.

С торжествующим видом я прошествовала к выходу, неся записку перед собой, а уже через полчаса, привязав возвращённую кормилицу к телеге, поехала домой. В голове крутились невесёлые мысли. Как наш дядюшка смог выжить в самой гуще битвы? Ведь его друг – а не верить ему не было повода – собственными глазами, лично видел смерть дяди Августо! Я помнила обоих, хотя мне было слишком мало лет.

Дядя был похож на отца – такой же высокий, крепкий и смешливый. Он обожал меня – на тот момент единственную наследницу де Клери – и постоянно пытался то посадить на лошадь вместо пони, то всучить мне мизерикорд в качестве меча, чтобы учить драться. Маменька ахала, злилась на дядю, жаловалась папеньке, но тот только фыркал от смеха и говорил: «Пусть забавляются, посмотрите, какая ваша дочь ловкая, даром что кроха!» Я тоже обожала дядюшку и горько рыдала, когда узнала, что он больше никогда в жизни не прискачет в замок и не подбросит меня в воздух…

Друг дяди, низенький бородатый крепыш, говорил о смерти виконта де Клери со слезами на глазах. В походе они разделяли все тяготы военной жизни, делились мыслями и надеждами на победу, даже поклялись, что будут неразлучными друзьями всю отмеренную им жизнь и сообщат семье другого, если тот погибнет. Как же его звали? Я силилась, но никак не могла вспомнить. Только эта борода – рыжая с ранней проседью – осталась в памяти, да ещё глаза. Маленькие, тёплые, синие, как небо над Ланселем в тёплый и ясный июльский день, окружённые веером коротких и густых светлых ресниц, грустные глаза человека, который слишком много горя видел на своём веку.

Вот бы найти этого человека…

Только как? Из тех, кто видел его и присутствовал при разговоре, остались только я и Жаннина. Может быть, она вспомнит имя? Вряд ли, конечно, моя нянька и кормилица слишком стара… Но попытаться мы должны. Не верю, что дядюшка воскрес из мёртвых, прибыл в Лансель, чтобы вступить в наследство, и всё сразу же продал. Не верю, чтобы он не помнил обо мне и не захотел увидеть меня. Да и столько лет прошло, почему он не вернулся раньше?

Во дворе домика привратника Ивон гонял кур, которые решили полакомиться посаженными у забора ростками овощей. Я направила лошадь к сараю и крикнула слуге:

– Ивон, принимай Мызку!

– Ваше сиятельство! – старик аж присел, хлопнув себя по ляжкам, потом поспешил ко мне, бросив кур. – Неужто выкупили?! Ах ты, Мызонька моя, добрая коровушка! Вернулась, красавица!

– Да, да, благодарю тебя, милая Мариола, что вернула нам корову и не потратила ни гроша, – пробормотала я, слезая с телеги.