После залпа все боевые машины, как было приказано раньше, немедленно тронулись с места и одна за другой скрылись в лесной просеке. Расчёты садились на ходу. Через несколько минут на поляне остались только тёмные проталины и лабиринт глубоких следов, выдавленных шинами.

Земсков сидел в углу на перевёрнутой веялке. При неровном свете костра он что-то писал. К нему подошёл Рошин. Начальник разведки изо всех сил старался копировать командира части и поэтому поёживался от холода в морской шинели, но не надевал полушубка.

— Хочешь спирту? — Рощин достал из кармана немецкую фляжку в кожаном чехольчике с блестящими кнопками. Отвинтив крышку-стакан, Рощин наполнил его до краёв.

— Откуда у тебя? — удивился Земсков. — Ведь выдавали по сто грамм.

Сто граммов на морозе — это почти ничего. Даже те, кто был непривычен к выпивке, не только не пьянели от этой дозы, но почти не чувствовали приятного согревающего тепла. Матросы смотрели на фляжку Рощина с нескрываемой завистью.

Земсков взял протянутый стаканчик и спросил:

— А у тебя много осталось?

— Не волнуйся, пей, — Рощин взболтнул фляжку и доверительно сообщил: — У меня обнаружилась знакомая дивчина в медсанбате, что на окраине села. Там этого добра — хоть залейся!

— Это хорошо, — серьёзно заметил Земсков. — Дай-ка фляжку! — Он поднялся и пошёл в противоположный угол, где под грудой полушубков лежал разведчик Журавлёв. Его била лихорадка. Земсков молча протянул стаканчик матросу. Журавлёв бережно взял его обеими руками и выпил. Косотруб, сидевший рядом, недоуменно посмотрел на лейтенанта:

— Лишнее, значит, товарищ лейтенант?

— Лишнее. Пей!

Почуяв притягательный напиток, к Земскову потянулись и другие разведчики. Когда фляжка опустела, он сказал:

— Это достал ваш командир.

Косотруб хитро подмигнул повеселевшему Журавлёву:

— Так отчего же он сам нам не отдал, а вас послал?

— А тебе не все равно, кто дал?

Рощин с недоумением наблюдал эту сцену. Земсков подошёл к нему с пустой фляжкой.

— Грошовый авторитет наживаешь? Так у вас в пехоте положено? — шёпотом спросил Рощин.

Земсков сунул ему в руки фляжку:

— Чудак ты, Рощин. Твой собственный авторитет спасаю. Понял?

— Какой нашёлся благодетель! — вскипел Рощин. Земсков не стал вступать в спор. Он поднял воротник, сунул за пазуху пистолет, чтобы смазка не загустела на морозе, и вышел из сарая.

Шацкий и ещё несколько матросов из первой батареи сидели вокруг костра. Валерка приблизился к ним и подмигнул Шацкому:

— Видал?

— Видал. — Шацкий не спеша достал самодельный портсигар, разукрашенный якорями и пушками.

— Ну, и что скажешь, кореш?

— Скажу — такой может служить с моряками.

— Точно!

С мороза вошёл, растирая побелевшие ладони, Сомин. Шацкий подвинулся.

— Садись. На, закури! — Он протянул свой портсигар.

Валерка не собирался кончать на этом разговор.

— Ты расскажи, как тебе Земсков прочёл мораль, когда ты засмолил Сомину по фасаду, — сказал Косотруб.

— А, что там вспоминать! — махнул рукой Сомин.

Косотруб не отставал. Он уже давно ждал подходящего случая, чтобы узнать у несловоохотливого Шацкого, какой у него был разговор с Земсковым.

— Мораль он мне прочёл особенную, — сказал, наконец, Шацкий, искоса взглянув на Сомина. — Знаешь, где была раньше санчасть? Завёл меня Земсков в тот кубрик, скинул китель и говорит: «Паршиво у тебя на душе, Шацкий, вот ты и кидаешься на своих, как дикий кабан.