|
Он думал, что это всего лишь такая игра, оковы образа, что еще сильнее показывало, насколько глубоко он не понимал сидящего перед ним человека. Воспоминания различной давности не позволяли ему бросить трезвый взгляд и понять, что человек ведом совсем не теми мотивами, которые приписывались ему раньше. На ее месте мог быть кто угодно, но схема восприятия оставалась бы для него неизменной. Он все равно не поверил бы, что два года, даже один месяц может кардинально опрокинуть весь внутренний мир того, кого он знал уже около семи лет.
Кафе на Невском. Небольшое, уютное и какое-то домашнее. Запах свежей выпечки, салатов и фруктов. Тихая приятная музыка. Они подслушивали разговоры за соседними столиками, где все говорили о том, в кого влюблены и как, о лучших друзьях, про чей-то день рождения, про начальство. Кто-то болтал о новых шторах в гостиной, о последних комедиях и недавно купленных кедах. А они за своим столиком говорили о чужом и собственном сексе, о наркотиках, о деньгах, об инвестициях, снова о сексе и о мордобое. Они говорили об этом постоянно. Они сидели друг напротив друга, а за их спинами была «ширма» из шикарной живой зелени — просто зеленые растения с широкими листьями, которые скрывали от любопытных соседей и таили от ненужного внимания общего зала тех, кто искал для себя уединения. Они пришли сюда просто так: отдохнуть, поболтать, посплетничать, пооткровенничать, как это любят делать старые друзья, знакомые многие годы. На столе, в широких рюмках на изящных тонких ножках, прозрачная, чуть густоватая жидкость, слегка обжигающая горло — они заказали мартини, поскольку оба его любили. Потом они говорили обо всем подряд: о погоде, о том, что уже пора покупать обнову на лето; о работе — которая давно уже их не интересовала; о смешных ситуациях в своей жизни, обо всем на свете... Он не знал, что скажет ей сегодня, и нервничал, поэтому говорил быстро, сбиваясь, а временами, когда она переспрашивала его о чем-то, он не отвечал вообще. Часто он подолгу молчал и смотрел в ее лицо, в глаза, которые всегда все замечают, и от которых он никогда не мог что-либо скрыть. Губы, привлекающие внимание давно заученной улыбкой, красивой, иногда немного холодной, но всегда отработанной до автоматизма. Он слушал ее голос, не слова, а именно голос, этот приятный, хорошо поставленный и давно знакомый голос, который, как ему казалось, не мог его обмануть.
— Может, все-таки расскажешь, что с тобой? — привычно спросил Алекс. Он вечно у всех спрашивал, как кто себя чувствует и ощущает, а потом долго выслушивал чужие исповеди, без которых, вообще-то, мог бы и обойтись. Но сейчас ему повезло — его собеседница была немногословна, поскольку хорошо его знала.
— У меня — все отлично. Мой благоверный сейчас в рейсе, скоро вернется — бабла привезет. Машину недавно сменили. Дачу думаем покупать под Волховом…
— Молодцы! — неискренне обрадовался он. — Но я что-то особой радости в твоем голосе не слышу. Не ощущаю как-то.
Только сейчас Алекс со всей определенностью понял, что до сих пор хочет эту женщину, и многое отдал бы за возможность оказаться в одной постели с ней. И еще он неожиданно осознал, что все его простудные симптомы как-то незаметно исчезли и больше уже не беспокоят.
— А я рада. Очень рада, — надрывно ответила она. — Видишь, смеюсь вся… И день вчера выдался какой-то на редкость дурацкий… Мистика прямо. Началось все с того, что поутру на остановке я обнаружила бумажку в сто рублей. Осмотревшись, подняла и засунула в карман — нефиг зря добру пропадать. Потом поехала в универ на свою старую кафедру — меня убедительно зовут преподавать — и нашла в университетском сортире мобильник, правда, через пару минут встретила и обладательницу этого симпатичного аппаратика: раздолбайку — первокурсницу, которая со всех ног неслась обратно по коридору. Днем натолкнулась на своего бывшего одноклассника — не виделись уже много лет. |