В такое время вступить в город с сотней вооруженных людей и просить аудиенции у герцога было невозможно: пьяная, разгульная толпа была готова на всё. У городских ворот Аргалья предъявил требуемые бумаги и с облегчением убедился, что стража предупреждена о его прибытии. Ему сообщили, что герцог готов принять его, но придется немного обождать. Янычары разбили лагерь под стенами города. На четвертый день флорентийцы наконец-то выдохлись и стали приходить в себя, но появляться в городе Аргалья счел пока небезопасным. «Ожидайте сегодня ночью почетного гостя», — сказал ему начальник стражи.

Аргалья умел любить как женщина, умел убивать как мужчина, но с герцогами Медичи ему встречаться еще не доводилось. Однако когда он увидел подъехавшего к нему Джулиано де Медичи, с опущенным на лицо капюшоном, он сразу понял, что перед ним слабак, — так же, как, впрочем, и стоявший рядом его племянник, Лоренцо. Тот из братьев, который сделался Папой, был известен как человек, умеющий повелевать, как представитель славного рода и истинный наследник своего отца — Лоренцо Великолепного. Вероятно, ему было нелегко доверить родной город своим второразрядным родичам. Ни один из настоящих Медичи не стал бы под покровом ночи прокрадываться, как вор, за городские стены для встречи с человеком, которого собирается взять к себе на службу. То, что этот Джулиано решился на подобный шаг, доказывает, сколь отчаянно он нуждается в поддержке сильного человека. Человека, закаленного в боях. Для спасения Града цветов ему нужен именно он, воитель Тюльпан. Аргалья решил, что должность командующего, можно сказать, у него в кармане.

Уже в палатке Аргалья при мигающем свете лампы сумел разглядеть его получше. Герцогу Джулиано, младшему отпрыску Лоренцо Медичи, было за тридцать. Лицо вытянутое, меланхоличное, и, похоже, слабое здоровье. Вряд ли ему суждено дотянуть до глубокой старости. Наверняка любит литературу, искусство. Наверняка умен и неплохо образован. В трудных ситуациях с таким будет сложно. Ему лучше сидеть себе дома и предоставить делать свое дело профессионалам, тем, чья школа — поле битвы, тем, которые под искусством понимают умение убивать. Племянник, названный в честь деда Лоренцо, — смуглый, с мрачным лицом и с вызывающими манерами, — на взгляд Аргальи, был заурядным двадцатилетним шалопаем, каких во Флоренции тысячи.

Аргалья заранее продумал свою речь. За время долгих скитаний по чужим краям, скажет он, ему стало ясно одно: где бы он ни был, всюду его преследовала мысль о Флоренции. О ней и о ее великих правителях Медичи, которые созданы, чтобы властвовать, и всегда умели настоять на своем, которые всегда могли мечту сделать явью с помощью своих установлений. Но вокруг существовали и другие — «плакальщики» (Аргалья уже не застал правления флорентийских «плакальщиков», но вести о монахе по имени Савонарола разнеслись по всему свету), — и они тоже жаждали власти, ибо считали себя избранниками Божьими, что, разумеется, не так. А еще везде и повсюду есть люди, которые думают, будто умеют управлять, хотя в действительности делать это не в состоянии. Эта, третья, группа настолько многочисленна, что ее можно считать неким средним классом, скажем классом Макиа, — служащими, которые возомнили себя хозяевами положения, пока им не была явлена горькая правда. Этим людям нельзя доверять, именно они-то и представляют наибольшую опасность. Принц должен быть всегда готов подавить недовольство этих внутренних смутьянов, усмиряя их наряду с врагами внешними. Для выполнения этих двух задач во всем мире принято брать на службу опытного, закаленного в битвах человека. Именно таким человеком и является он, Аргалья. Он готов установить спокойствие и порядок в своем родном городе, как это ему уже доводилось делать в разных краях для других правителей.

Несколькими месяцами раньше Медичи помогли утвердиться в городе испанские наемники, так называемые «белые мавры», под командованием некоего генерала Кардоны.