— Я буду молиться и за немцев тоже, как стал бы молиться за любого согрешившего человека.

Ответом на его слова были недовольные вскрики и колкие выпады. Кто-то — Мойше показалось, что Ицхак, — закричал:

— Я тоже буду молиться за немцев, чтоб их холера взяла!

Послышались возгласы одобрения, громкие и зачастую невежественные. «Бесполезно говорить о молитве», — с горечью подумал Русси.

— Дайте мне закончить, — сказал он и тем самым сумел если не утихомирить, то хотя бы приглушить выкрики. — Я буду молиться за немцев, но не буду им помогать. Они хотят стереть нас с липа земли. Однако, как бы скверно ни обращались ящеры с человечеством, они не станут обращаться с евреями хуже, чем с каким-то другим народом. В этом я усматриваю Божий суд, который может быть суров, но справедлив.

Евреи слушали Русси, но не все разделяли его мнение. Заглушаемый взрывами, раздающимися снаружи, спор продолжался. Кто-то похлопал Русси по руке. Это был чисто выбритый молодой человек в поношенном твидовом пиджаке и матерчатой кепке. Незнакомец спросил:

— Реббе Мойше, вы хотите сделать нечто большее, чем просто стоять в стороне, пока ящеры и немцы воюют?

Пока молодой человек ожидал ответ, его глаза буравили Русси из-под выцветшего козырька кепки.

— А что именно я могу сделать? — осторожно спросил Русси.

Ему захотелось уйти прочь. Со времен последнего устного экзамена, никто еще так пристально не разглядывал его — но это было еще до войны. Глаза у этого молодого еврея были острыми и колкими, словно осколки стекла.

— Меня зовут Мордехай Анелевич, — ответил молодой человек. — Что же касается того, что вы сможете сделать…

Он придвинул свое лицо почти вплотную к липу Мойше, хотя вряд ли в суматохе этого импровизированного убежища можно было что-либо подслушать.

— Вы сможете помочь нам, когда мы побьем немцев.

— Как вы сказали? — изумленно уставился на него Русси.

— Когда мы побьем немцев, — повторил Анелевич. — У нас есть гранаты, пистолеты, несколько винтовок, даже один пулемет. Армия Крайова имеет намного больше оружия. Если мы восстанем, нацисты не смогут одновременно воевать против нас и ящеров, и Варшава падет. Тогда мы будем отомщены.

Лицо Анелевича, худое и бледное, светилось решимостью.

— Я… я не знаю, — запинаясь, произнес Русси. — Но какие у вас основания считать, что ящеры окажутся лучше, чем немцы?

— Кто может быть хуже немцев? Во всей фигуре Анелевича читалось нескрываемое презрение.

— Этого я не знаю, но после того, как мы пережили столько страданий… кто знает о том, что может быть и чего не может? — ответил Русси. — А поляки — они действительно поднимутся вместе с вами или будут отсиживаться в убежищах и позволять нацистам уничтожать вас?

— Большинство из них ненавидят немцев сильнее, чем евреев. Ну а для тех, кто не питает ненависти к немцам, — что ж, после того, как мы выступим, у нас будет больше оружия, чем сейчас. Идемте с нами, реббе Мойше! Вы только что сказали, что ящеры являются Божьим средством избавления нас от нацистов. Повторите это, когда мы поднимемся, чтобы воодушевить нас и привести новых бойцов в наши ряды.

— Но ящеры даже не люди…

— А нацисты? — Анелевич снова пронзил собеседника своим взглядом.

— Злые, но люди. Не знаю, что вам и сказать. Я… Русси умолк, удивленно качая головой. С тех пор как Бог даровал ему знамение, к нему относились как к человеку, чье мнение много значит.