Вот и май прошел. Британская армия наконец высадилась в Варне, на черноморском побережье Валахии, но остановилась там, не вступая в боевые действия, за что Флер была ей ужасно благодарна. Австрия официально потребовала вывода русских войск из Дунайских княжеств. Русская армия, форсировав Дунай, так и не смогла захватить Силистрию.

Более беспокойные известия пришли из Санкт-Петербурга. Перед Кронштадтом появились английские боевые корабли, и их отлично видели из окна Зимнего дворца царь со своим семейством. Флот курсировал там взад и вперед, блокируя вход в порт и связывая действия отборных императорских частей — двухсот тысяч гвардейцев, оставленных в Петербурге на случай возможной высадки англичан или козней Швеции, которая могла воспользоваться ситуацией, чтобы захватить Финляндию. Она никак не могла смириться с утратой этой страны.

Но в Курном эти тревожные вести мало кого волновали. Военные действия казались такими далекими от их летней идиллии. Жизнь в усадьбе текла своим чередом — верховые или пешие прогулки, рыбная ловля, катание на лодках, пикники, а по вечерам традиционный обильный обед, музыка, игра в шахматы или карты. Все эти занятия действовали на них как гипноз. Один прекрасный день сменялся другим, таким же прекрасным. Иногда гремели легкие грозы, очищавшие воздух и освежавшие зелень.

Они ни с кем не встречались, кроме слуг. Это были, в основном, татары, свободные, не крепостные крестьяне, и Флер было довольно просто общаться с ними. Она чувствовала, что здесь можно вести себя вполне естественно, раскованно, без гнетущей мысли о том, что они обязаны подчиняться всем ее капризам. Этот факт вызвал новую дискуссию с ее компаньонами о природе рабства. Флер снова задала вопрос — имеет ли человек моральное право владеть другими людьми как своей недвижимостью? Карев в конце сделал вывод, что крепостное право в равной степени портило как хозяев, так и крепостных. Милочка, вскинув голову, заявила, что они несут вздор. Чем, например, могла быть недовольна Нюшка или Катя?

Флер была рада представившейся ей здесь, в Курном, возможности продолжать свою благотворительную деятельность. Она обходила крестьян, и хотя некоторые из них относились к ней подозрительно и даже враждебно, большинство же с радостью принимали от нее помощь и советы, особенно в том, что касалось здоровья и гигиены. Это наполнило ее жизнь сознанием своей полезности, без чего она чувствовала внутри пустоту и свою невостребованность. Головные боли на нервной почве, которые время от времени досаждали ей в Санкт-Петербурге, прошли, как и приступы безотчетной слезливости и раздражительности. Она чувствовала себя спокойной, здоровой и почти счастливой.

Флер понимала, что у Людмилы не все обстоит так хорошо. Она казалась вполне умиротворенной несколько дней, но потом на нее находило какое-то безумие — Милочка принималась дразнить собак, доводя их до исступления, или начинала ругаться с Нюшкой, а то, рискуя разбиться, носилась на лошади, как угорелая, не разбирая дороги, или же переворачивала неизвестно по какой причине в доме все вверх дном, что расстраивало слуг и раздражало мужа.

Однажды Людмила разрезала на куски с полдюжины своих великолепных платьев, чтобы, по ее словам, «улучшить их и обновить», но у нее ничего не вышло, и все пошло насмарку. В другой раз Милочке в руки попала зеленая краска, и она тут же начала красить в зеленый цвет все, что попадалось ей под руку. Первыми в ход пошли ее белые муслиновые ночные рубашки и носовые платки Карева. Ее остановили только тогда, когда она докрашивала в этот нелепый цвет нещадно орущую белую домашнюю кошку по кличке Милка.

Тогда Флер впервые увидела, как разозлился по-настоящему Карев. Она не только испортила все его носовые платки и рубашку, но залила краской книги, к тому же граф терпеть не мог жестокого обращения с животными, он очень любил кошек. Холодным тоном, едва сдерживая охвативший его гнев, он выбранил Людмилу, но это было еще страшнее — уж лучше бы он сразу дал волю своей ярости.