Зато в глаза Валентину Архиповичу взглянула я. Его мой битый-трепаный вид тоже напряг, но взгляда бывший грабитель не отводил.

– Зря вы так, Валентин Архипович, – заметила я. – Вам же говорил Шурик, что я умная. Неужто думали, что не докопаюсь? Хотя Шурик и сам неплох – подкинул намеков, вызвал у меня подозрения.

Разоблаченный Кочетов был мрачен. Никакого больше расслабленного добродушия, никакой фальшивой беспомощности.

– Если бы не Майка, – наконец произнес он, – я бы свое получил. Если б только она меня не подстрелила!

– Если бы да кабы… Но получалось у вас хорошо, даже я сначала поверила. Очень убедительно. Вам, Валентин Архипыч, надо было в театральный на актерское поступать.

– Вот видите, – криво ухмыльнулся он, – хорошо же получалось? Могло выгореть, могло…

Я криво улыбнулась в ответ. Не нарочно: временные дырки на месте зубов портят даже самую ровную улыбку. И хотя положенное время для разговора еще не истекло, я молча встала и ушла. С этим человеком у меня больше тоже никаких дел не было.

Наша с Милой квартира и впрямь нешуточно пострадала при пожаре. Предстоит долгий ремонт, с обновлением мебели, с попыткой восстановить прежний быт и уют.

Мила держится молодцом. Я серьезно опасалась, что пожар ее подкосит, но охотниковская порода: Мила восприняла эту новость с олимпийской невозмутимостью. Я бы даже сказала – с изрядным достоинством, как только она умеет.

И вот теперь она временно поселилась у одной из своих учениц – в пятикомнатной квартире, с самой ученицей, двумя ее детьми и мужем. Ученица, сама женщина за сорок, отвергала любую мою попытку как-то возместить за неудобства. После шестого отказа я и сама махнула рукой, не стала мешать ей бескорыстно протягивать руку помощи. Но настояла на некоторых устройствах против слежки и прослушки. Что касается физического состояния моей тетушки, то Мила все еще ходит с тростью, так, для подстраховки. Но очень бодро. Что и хорошо: расставаться с Милой так скоро я не собираюсь.

Сама я, правда, отказалась делить с Милой этот щедрый приют беженца. Работа телохранителем плохо сочетается с детьми.

Зато Арцах чисто по-товарищески предложил кинуть кости на его хате. У него была одна свободная комната, в которой во время нечастых родственных визитов ночевали или родители, или бабушка.

А теперь там окопалась я со своим небогатым скарбом. И теперь мы сидели вдвоем на его кухне и пили абрикосовый самогон. Сними кто фильм по этой истории, финал в виде мирного распития алкоголя выглядел вполне бы логично.

Но некоторые вопросы личного свойства меня все еще беспокоили, требуя прояснения.

– А вас не смутит мое присутствие? – Я крутила в пальцах стакан с недопитым самогоном, Арцах возился у плиты: мастерил какие-то затейливые гренки.

– В каком смысле?

– Вдруг вам личная жизнь понадобится, а тут я. Нет, конечно, ради вас я могу соврать и сказать, что у меня, скажем, ориентация другая. – Вышло как-то криво, но разговоры о личном я не очень-то умею. Вот когда от сказанного зависит жизнь, как на переговорах с бандитами, – это да, мозги как надо работают. А тут… не, не умею. – Короче, как вы женщину будете приводить в дом при моем-то присутствии?

– Никак, – коротко и непонятно ответил Арцах.

– Арцах Суренович, ни черта не прояснили! Как это – никак? Вы же, в концов, иногда, ну… встречаетесь?

– Слава богу, что в моем возрасте я могу просто сказать, что я уже старый импотент, – напрямую рубанул Арцах, ставя на стол тарелку с гренками.