Эта человеческая метаморфоза, этот стереотип мышления убедительно показаны Фолкнером на примере хозяина маленькой лавчонки мистера Лилли, покупатели которого главным образом негры. Чик вместе со своим дядей адвокатом Гэвином Стивенсом наталкиваются вечером на мистера Лилли, и тот говорит им:

"— Жене моей сегодня что-то неможется, да и неохота мне так просто торчать там да глазеть на тюрьму. Но если уж помощь понадобится, вы им скажите, чтоб кликнули.

— Я думаю, они знают, что на вас можно рассчитывать, мистер Лилли, — отозвался дядя. Они продолжали идти. — Вот видишь? — сказал дядя. — Он ничего не имеет против, как он выражается, черномазых. Спроси его, и он тебе наверняка скажет, что он любит их больше некоторых известных ему белых, и сам он этому верит… Все, что он требует от них, — это чтобы они вели себя как черномазые. Вот именно так и поступил Лукас; пришел в ярость и застрелил белого человека, и, наверное, мистер Лилли считает, что все негры хотели бы сделать то же, а теперь белые возьмут и сожгут его, все правильно, как полагается, и он твердо убежден, что и сам Лукас хотел бы, чтобы с ним поступили именно так, как подобает белым; и те и другие поступают неуклонно по правилам: негр — как положено негру, а белые — как полагается белым, и, после того, как каждая сторона утолила свою ярость, никто не в обиде".

"Беда" Чика Мэллисона в том, что эмоциональное начало в нем оказывается сильнее власти традиции — сердце, способное ощущать сострадание и боль, говорит громче, чем воспринятый с детства кодекс расовых отношений. Лукас Бьючем как личность настолько вошел в сознание Чика, что его уже не может вытеснить абстрактное понятие "опасный негр". В результате Чик оказывается единственным, кто соглашается выслушать Лукаса, поверить в его невиновность и пойти на такое опасное предприятие, как вырыть труп из могилы, чтобы доказать, что Лукас не имеет никакого отношения к убийству.

Самым страшным впечатлением Чика остается вид толпы, собравшейся на площади перед тюрьмой, чтобы линчевать Лукаса только потому, что у него черная кожа, — "он снова представил себе бесчисленную массу лиц, удивительно схожих отсутствием всякой индивидуальности, полнейшим отсутствием своего «я», ставшего «мы», ничуть не нетерпеливых даже, несклонных спешить, чуть ли не парадных в полном забвении собственной своей страшной силы". Этот образ достигает кульминации, когда толпа бросается к машине, в которой Чик, шериф и Гэвин Стивенс привезли труп, и Чику "казалось, что он уже высунулся в окно или, может быть, даже стоит, едва удерживаясь на подножке, и кричит вне себя, задыхаясь от нестерпимого, невыносимого негодования: "Безмозглые идиоты, вы что, не видите, что опоздали, что вам теперь надо начинать все сначала, искать новый предлог?" — а затем, повернувшись на сиденье, он поглядел секунду-другую в заднее окно и действительно увидел его — не лица, а Лицо, не массу, даже не мозаику из лиц, а одно Лицо — не алчное, даже и не ненасытное, но просто двигающееся, бесчувственное, лишенное мысли и даже гнева: Выражение, не выражающее ничего, вне прошлого".

Но еще страшнее становится Чику после того, как благодаря ему была доказана невиновность Лукаса, когда он видит, как поспешно убирается из города эта толпа линчевателей. Раз белый убил белого, их это уже не касается. Очи озабочены не тем, чтобы преступление было наказано по справедливости, а только тем, чтобы держать в узде негров.

Потрясенный всем этим Чик готов отречься от своих сограждан, от духовного наследия своих предков, от традиций общества, в котором он живет.

И вот тут, в этот критический для подростка момент, на сцену выступает его дядя Гэвин Стивенс со своими резонерскими рассуждениями. Эти идеи представляют определенный интерес, ибо они в какой-то мере являются идеями самого Фолкнера, и разобраться в них нужно, чтобы понять сложную и во многом противоречивую позицию Фолкнера в отношении американского Юга и путей разрешения расовой проблемы.