— А что лечение? Процедуры эти дают результат?

Граса пожала плечами.

— Ой, не знаю я! — воскликнула она. — Я уже просто молчу.

— Почему?

— А что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Рентгенотерапия — очень сильное средство, понимаешь? И хуже всего то, что она его не вылечит.

— Он об этом знает?

— Знает.

— И как реагирует на это?

— Он надеется. У него, как у любого больного в подобных обстоятельствах и как у родственников таких больных, остается надежда.

— Надежда на что? На исцеление?

— Да, надежда, что вдруг появится или произойдет что-то новое, все сразу образуется и проблема решится сама собой. История медицины полна похожими случаями.

— Да, — согласился Томаш, почувствовав собственное бессилие чем-либо помочь отцу. — Будем надеяться на чудо.

Мать взяла сына за руки.

— Ну а ты как? У тебя все в порядке?

— Да, все в норме.

— От тебя не было никаких известий! Мы здесь все изнервничались, а мальчик молчит, будто воды в рот набрал и ничего не происходит.

— Ну, ты же знаешь, как это все, работа…

Дона Граса отстранилась немного и оглядела Томаша с головы до ног.

— К тому же, как мне видится, ты очень похудел, сын. Какой же дрянью ты питался в пустыне?

— Я в Иране был, мам.

— О Боже, да не все ли равно! Разве этот твой Иран не в пустыне, по которой верблюды бродят?

— Ну что ты, нет, конечно, — ответил он, набираясь терпения для разбора географических заблуждений матери. — Иран, действительно, в тех краях, но никак не в пустыне.

— Не важно, — не стала спорить она. — Главное, что ты приехал оттуда тощий как вобла, да простит меня Господь! Бедуины тебя плохо кормили, да?

— Ну… вообще-то, я ел хорошо.

Мать с недоверчивым выражением лица посмотрела на него.

— Отчего же ты тогда такой худющий, а? Боже праведный, как будто из Биафры вернулся!

— Ну, если честно, то несколько дней кормежка действительно была отвратительной…

Граса подняла правую руку ладонью вперед.

— Ага! Значит, мне не показалось! Я оказалась права! У тебя просто бзик — просиживаешь целыми днями напролет в библиотеках да музеях и забываешь пообедать… а потом… потом… — рука ее опустилась в сторону Томаша, как в суде прокурор указывает на обвиняемого, — посмотрите, вот он результат!

— Ну, может, и поэтому, — Томаша разбирал смех. — Забыл об обеде.

Мать поднялась с дивана, исполненная решимости.

— Ну теперь держись! Пока ты здесь, буду кормить тебя, как в Байрраде поросят на убой откармливают, или я не Мария Граса Розенду Норонья! — произнеся страшную клятву, мать повернулась к выходу из гостиной. — Я тут приготовила жаркое из ягнятины, просто пальчики оближешь, ты слышишь меня? Вкуснятина получилась невероятная! Еще и добавку будешь у меня выпрашивать, вот увидишь. — Она поманила сына за собой: — Нечего на диване рассиживать, пошли быстро на кухню, давай-ка, вставай.

Томаш уже успешно расправился с порцией ягненка, запивая его ароматным красным вином с берегов Дору, когда зазвонил мобильник.

— Мистер Норона?

У Томаша глаза полезли из орбит. Голос, в очередной раз неправильно произнесший его фамилию, звучал с акцентом, который ни с каким другим спутать невозможно, а именно — с американским. Это могло означать только одно: что ЦРУ не собиралось оставлять его в покое.