Она споро поднялась и опять стала толкать вместе с Таней тяжелую машину.

И вытолкали!

Потом посмотрели друг на друга и расхохотались. На них не было не то что сухого, чистого места.

— Садитесь! — кричал им в приоткрытую дверцу Мишка, а они все не могли насмеяться.

— Куда ж мы в таком виде? — развела руки в стороны Маша.

— Тогда идите следом, я метров двести проеду до дороги — там скалистый грунт! — крикнул он сестрам. И они шли следом за машиной, все еще смеясь.

Оказалось, поблизости от дороги течет ручей — горный, холоднющий, и они, сняв платья, вымылись в нем, стуча зубами от холода.

— Воспаление легких мы с тобой намоем, — сказала Маша.

Но никто из них после этой поездки даже не чихнул. Ну вот, мало того что Таня все о Мишке вспоминала, теперь они это делают вместе с Машей.

— Я после этой нашей поездки впервые задумалась, почему люди после вот таких испытаний — дождь, ледяной ручей — не заболевают, а в квартире на небольшом сквозняке могут получить простуду…

Интересно, а Маша вот так же вспоминает о своем бывшем муже? Кто знает, вдруг и она жалеет о том, что когда-то развелась с ним.

— Скажи, а ты Павла давно не видела? — спросила у нее Таня.

— Видела с месяц назад, — качнула головой Маша. — Я его первая заметила, но он мне так обрадовался! Я даже не ожидала.

— А может…

— Ничего не может. Хотя Павлик сразу со слезой в голосе стал вспоминать, как мы с ним любили друг друга и какой он был дурак, что не уговорил меня в свое время не подавать на развод. И что я одна на свете такая, бессребреница, княгиня Мышкина, а остальные бабы все стервы продажные…

— Не поняла, почему княгиня Мышкина? В смысле, серая?

— Идиот женского рода, в этом смысле.

— Сомнительный комплимент.

— И не говори. Я уже не рада была, что его окликнула. Стал рассусоливать: может, мы встретимся или он ко мне зайдет поговорить, то да се… Насчет последнего — в смысле, того и сего — я сказала, что скорее лягу в постель с дядей Витей. Павлик жутко обиделся.

Дядя Витя на их улице был притчей во языцех. Говорили, он в прошлом морской офицер, но сейчас в нем от офицера ничего не осталось. То есть ни осанки, ни представительности, ни достоинства.

Он пил каждый день, допивался до белой горячки и гонялся за женой с топором, как в старые добрые времена, когда еще отчаянно ревновал ее ко всем.

Правда, теперь он не столько гонялся, сколько ковылял, жена тоже уже бегала не намного быстрее его, так что ссоры между супругами Беловыми обычно потешали всю улицу. И за все время только дважды в беготню супругов вмешивались другие люди: когда прыткость дяди Вити стала вдруг опасной для его запыхавшейся жены. В свое время этим пришлось заниматься однажды и мужу Маши…

Таня представила, как ее красивая и опрятная сестрица легла бы с пьяницей-соседом в постель, и засмеялась. Но тут же осеклась: Маша еще подумает, что это у нее истерика на нервной почве.

— Прости, не удержалась, — сказала она, — представила тебя рядом с дядей Витей… И что бы сказал тогда о тебе мой любимый супруг.

— Сказал бы, что твоя сестра скурвилась, и запретил бы нам видеться.

— Слушай, почему он всегда думает о людях худшее? Вот, например, о моей подруге Соне он говорил, будто она лесбиянка, потому что вечно со мной целуется. И под этим предлогом потихоньку выдавил ее из нашего дома.

— А про нас со Светкой ничего не говорил?

— Вроде ничего. Даже странно. Он пеной исходит, когда к тебе гости-мужчины приходят, но чтобы хоть раз сказать о тебе худое слово… нет, не припомню.